Перед ним был тот самый батальон, неувядающий, непобедимый, как жизнь. Но это был уже не Женькин батальон. Тот исполнил свой долг, ударил по острию наступающих фашистских войск, стал легендой и больше не вернется к нему, как юность. А Крылов, никого и ничего не забывший, стоял теперь в рядах другого батальона, тоже неувядающего, как легенда.

Мать и сестры тепло встретили Ольгу и Крылова. Он тоже рад был видеть их. С того часа, когда он переступил порог этого своего нового дома, он почувствовал себя ответственным за их судьбу, а на Дальней заставе, у могилы комиссара Кудинова, дал себе слово никогда не оставлять их в беде.

— Я скоро вернусь, — сказал он, как тогда, в первый раз.

Он вышел из землянки и направился в штаб.

— Ты чего, Крылов? — спросил Фоменко, оторвавшись от бумаги.

— Мне нужна мука, соль, мясо или что-нибудь.

— С этим у нас неважно, — Фоменко взглянул на Ивакина — тот одобрительно кивнул. — Попробуем что-либо сделать. Дежурный, Федорчука сюда! Вскоре грузный завхоз ввалился в штаб.

— Какие продукты на складе?

— Да никаких нема! Один командирский запас.

— Значит, есть продукты?

— Как же без этого, есть. Только без командира не могу. Вот он вернется с Центральной базы, скажет.

— Не дождешься ты его, Федорчук, не вернется больше Ломтев, — проговорил Ивакин. В голосе у него звучали веселые нотки.

— Не вернется? А як же… без командования-то?

— Командование на месте. Вот знакомься: командир отряда капитан Фоменко, ну а я комиссар. Как ты считаешь, Федорчук, мы теперь для тебя что-нибудь значим, а?

— А я что — чи я что говорю? Мне як прикажуть…

— Пойдем посмотрим, что там у тебя на складе.

Комиссар и завхоз вышли.

— Ломтева что — сняли, товарищ капитан?

— Нет больше Ломтева, Крылов! Перевели на новую должность, там ему как раз подходящее место. Ну, как ты — написал домой?

— Куда?

— Как куда — в Московскую область, в Покровку! Да-да, можно, дойдет твое письмо: пиши, молчун! Вот мы с тобой и немного квиты.

— Спасибо, товарищ капитан.

Это был трудный и счастливый день. Крылов обретал сразу две семьи — свою собственную и Ольгину, и обе слились для него в одну.

Он принес в землянку туго набитый вещмешок с продуктами. Женщины принялись готовить ужин, а он сел за письмо. Таня не отходила от него и без умолку разговаривала. Лида помалкивала, но ей тоже хотелось заговорить с Женькой-пулеметчиком, о котором в лесных поселениях рассказывали были и небылицы.

— А тебе бывает страшно? — спросила она.

— Еще как.

— Вот и неправда. Все говорят, ты ничего не боишься.

— Боюсь. Я и тебя боялся.

Лида впервые улыбнулась ему открыто и незащищенно, и он заметил, что она тоже похожа на Ольгу.

В письме он сообщил главное: жив, здоров, партизанит в брянских лесах. Матери и Шуре этого будет вполне достаточно. Еще он добавил: «Мама, как видишь, со мной ничего не случилось и не случится впредь. И если я вдруг опять надолго замолчу, не тревожьтесь: я ведь в немецком тылу. И знай, мама, я не один: со мной Ольга. Сейчас мы отдыхаем в землянке. Здесь ее мать, Ирина Тимофеевна, и сестры Лида и Таня. Мама, я и Ольга — это навсегда. Нет ли каких вестей о Саше? Обо мне не беспокойтесь. Женя».

Он предложил письмо Ольге, но она покачала головой:

— Пусть они прочтут первыми…

Вечером все долго сидели у печки. Было тихо, уютно, и война отступила в небытие. А потом были три ночи с Ольгой, промелькнувшие, как мгновенье.

И последующие дни пролетели слишком быстро. Позади остались и заставы, и брянские леса, и Старая Буда. Крылов снова сидел на санях, а Борзов гнал кобылу вскачь.

— Чертяка шальной! — возмущался с задних саней Максимыч.

Все повторяется, но уже не бывает прежним.

— Правее стегани! — кричал Борзов. — Так их!..

Лошадь галопом ворвалась в село, пронеслась до противоположного края. Крылов яростно надавил на спусковой крючок.

— В самую точку! — Борзов остановил лошадь. — Хозяюшка, воды!

Крылов напился, вытер потный лоб тыльной стороной ладони:

— Ну что — перезимовали?!

— Кончился Лузгин, весь вышел! — смеялся Борзов.

— Чертяка, загонишь кобылу — голову сниму! — ворчал Максимыч, а на лице у него была довольная улыбка. — За мной поедете и чтобы ни гугу, как мыши!