— Еще Седой — он в полковой разведке, у Фролова…

Они присели около траншеи, закурили. Лагин рассказал, как выходили из-за Дона.

— А мне пришлось самому добираться. Пока лежал без сознания, все ушли.

— Наговорились? — прервал их разговор Босых. — Принимай, лейтенант, вторую роту, отдохнем потом. Начнем, брат, сначала…

Был август сорок второго года, а впереди было еще почти три года боев. Тому, кто услышит жаворонка в послевоенном небе, эти события вспомнятся лишь как небольшой эпизод очень трудной войны.

— Лос! Лос! [5]

Серые тени бредут по серой дороге. Их скрючило солнце, отчаянье, голод, жажда. Они не имеют права остановиться, выпить глоток воды. Они вообще не имеют никаких прав. В жизни ничего подобного не бывает. Они бредут за гранью жизни.

Одна из теней — человек, у которого раньше было имя и фамилия Женька Крылов. У него были еще мать и сестра, товарищи и друзья, надежды и мечты, гордость и честь — целый мир. Все это осталось за гранью жизни. Он уже не существовал как личность, никому не был нужен. Его эмоции и интеллект значили теперь не больше, чем пыль, а пыль можно развеять по ветру, в нее можно плюнуть — кому придет в голову дорожить ею? Он стал тенью и утратил право на эмоции, на интеллект, на человеческое достоинство. Он превратился в людскую былинку, которую унесло в антимир.

Все функции живого человеческого тела свелись здесь к примитивным изначальным основам — двигаться, дышать. Только бы не упасть, не смешаться с дорожной пылью, не быть обыкновенным навозом для окаменевшей степи…

Это невозможно осмыслить, такая задача не по плечу человеку, наделенному разумом и чувствами. Здесь, за гранью жизни, иные измерения. Все сорвано, вздыблено, лишено логики. Палящее солнце не греет, в бескрайней степи тесно, солидарности между людьми нет, нет признаков живого. Медленно тянутся по сторонам хутора. Вдоль дороги стоят женщины — в глазах боль и тоска. Не ведут ли мужа, сына, брата и отца? Боже, как страшны тусклые взгляды мужчин…

Женщины подходят ближе, протягивают крохи хлеба самым жалким из идущих, но уже несколько рук хватают женские ладони.

— Лос! Лос!

Обладатель куска хлеба спешит в глубь колонны, торопливо проглатывает частицу вещества, поддерживающего плоть. Только бы идти, только дотянуть до привала. Привал — когда устанут конвойные, сядут обедать… Катастрофа придавила Женьку Крылова. У него застыло в груди, омертвел разум.

Привал. Серые тени валятся сбоку дороги, прикрывая чем можно головы от жестокого солнца. «Этого не может быть, такое невероятно!» — кричала Женькина плоть, а его разум молчал, задавленный непомерной тяжестью.

Женька Крылов лежал вниз лицом и пытался в страшном единоборстве с этой тяжестью воскресить в себе мысль, но искорка ее, едва зародившись, вязла в жутком холоде, гасла в пылающем мозгу. Женьке лишь на мгновенья удавалось выделить из общей картины отдельные эпизоды, которые тут же снова сливались в одно полное отчаяния полотно. Между разрозненными образами не было взаимосвязи, они выплывали и гасли, вытеснялись другими образами, и если что роднило их между собой, то лишь их нереальность. Подкованный гвоздями сапог, уродливый, с короткими, твердыми, будто из дерева, голенищами, приближается к Крылову, упирается в него. Так делают, когда раскачивают лежащее на земле бревно. Но Женька Крылов не был бревном, просто у него от боли свело тело. Сапог же раскачивал его, как бревно, а вокруг кричали и хохотали нереальные в своей нездешности существа, и Женька закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. Но в полумраке небытия медленно проступило усталое лицо матери: «Как же это, сынок?..»

Ее лик заслонила другая картина: головы в касках, поблескивающих на фоне оранжевого неба, комиссар, соскочивший с коня: «Осторожнее, Крылов, запоминай дорогу!»

Потом его куда-то вели, он шел, пока не различил на земле комья человеческих тел. Во рту у него было горько от полыни, из глаз струилась горечь, и в груди было горько, и земля и ночь были горькие…

Он сел, огляделся, будто хотел удостовериться, что не спит, что в действительности ничего подобного не было, а был лишь кошмар, который следовало стряхнуть с себя.

Вдоль дороги бесконечной и беспорядочной чередой рассыпались серо-зеленые людские комья. Кошмар продолжался. Или это не кошмар?

Крылова не интересовали эти человеческие фигуры, ничто в них не задерживало взгляд. Они напоминали опавшие осенние листья, которые куда-то гонит ветер и которые вскоре смешаются с землей, никому не нужные и всеми забытые. В них не было больше жизни, радости и красоты. Кто примет их всерьез?

Вспыхнула еще одна картина — Женька разглядывал ее, ощущая в груди леденящую пустоту. Это было в первое утро. Он увидел себя среди сотен людей, окруженных часовыми с пулеметами. А все подводили новых пленных. Они усаживались на землю, уплотняя и без того плотную массу тел. Рядом с ним сидел парень с пересохшими от жажды губами. Глаза у парня лихорадочно блестели.