Поборов в себе слабость, он опять прильнул к щели. Военнопленные опустили шпалу и работали лопатами. Ближе всех к вагону стоял номер «1320».

— Ты чего? — прошептал Антипин, увидев, как заволновался Крылов. — Сядь или лучше не смотри!

— Там… Бурлак.

— Ты что — спятил?

Крылов снова взглянул на человека с непомерно широкой спиной — тот пытался сдвинуть ломом шпалу. Неужели Бурлак?

— Лос! Лос!

Надвигался встречный поезд. Тысяча триста двадцатый, опираясь на лом, взглянул в сторону.

— Бурлак! Федя!.. Сюда, сюда!..

— Сдурел? Всех схватят! — Илья отталкивал Крылова от двери, а тот уже плохо соображал, что делал. Но он чувствовал, как качнулся вагон, и видел, что встречный поезд отсекал солдата от пленного.

— Федя!.. Сюда!.. — звал Крылов. Пленный неуверенно повернулся.

— Быстрей, быстрей!..

Илья, словно очнувшись, поспешил на помощь. Они вдвоем схватили пленного за руки, рывком подняли в вагон и задвинули дверь. Теперь все решал случай. Чем дальше они успеют отъехать, тем больше у них будет шансов на спасение.

Пленный лежал вниз лицом, у него не было сил поднять голову. Крылов попытался сорвать с его гимнастерки номер, но не мог: дрожали руки. — Дай-ка я, — Илья оторвал нашивку, потом отломил от снарядного ящика полоску жести, скрутил ее вокруг номерной тряпки и выкинул в степь.

Военнопленный номер тысяча триста двадцать действительно был Федя Бурлак, бывший доброволец второго десантного батальона.

Крылов помог ему сесть, поднес к его губам бутылку с водой.

— Жив, солдатик, — были первые слова Бурлака. Он ничего больше не мог выговорить, его душили слезы.

— Не спеши глотать, Федя. — Крылов отламывал кусочки хлеба, давал Бурлаку. — Не спеши.

Бурлак ел хлеб и помидоры и, казалось, не верил, что избавился от плена и что перед ним Женя Крылов, его товарищ по десантному взводу.

— Одолели они меня. Их было слишком много.

— А батальон?

— Нет больше.

— А Саша Лагин?

— Не знаю, я был с политруком.

Поезд замедлял ход.

— Искать будут, — забеспокоился Илья.

— Вы меня тут оставьте, я им не дамся. — Бурлак встал, сжал в руках лом. Крылову страшно было смотреть на его широкое высохшее тело.

Порожняк остановился перед закрытым семафором.

— Взгляну. — Илья спрыгнул вниз, пошел вдоль вагонов. Вернулся он вскоре. — Быстро к паровозу!

Машинист ждал их.

— Лезь сюда, парень. И вы тоже!

— Успею? — Крылов показал на домик железнодорожника.

— Давай.

— Папаш, одежды какой не найдется?

— У нас и до войны небогато было.

— Человека надо одеть!..

— Чую, что человека, кого же еще… Посмотрю…

Приближался встречный.

— Тебе чего? — из дома выглянула женщина.

— Человека переодеть надо, пленный он. И поесть что-нибудь…

— Иди сюда.

Она сняла с плиты чугунок с вареной картошкой, вывалила ее в старое полотенце, связала концы.

— Бери. Лепешку сунь за пазуху. Каша еще.

— Давайте. Кастрюлю у линии оставлю. Спасибо! — он выскочил на улицу.

— Вот, может, что и сгодится. — сказал старик, ревниво поглядывая на кастрюлю и картошку. Крылов перехватил у него узелок, поспешил к паровозу.

Мимо спешил встречный — замелькали танки и орудия. Вся эта сила направлялась в Сталинград.

Одежонка старика годилась разве что на тряпки.

— Папаша, держи свой хлам! Держи, хрыч! — машинист швырнул старику его узел. — А тебе, парень, нельзя много есть. Скрутит — маму родную вспомнишь. Вон баба что-то несет. Давай, хозяюшка, поторапливайся, ехать надо! Будем живы — сочтемся!

Женщина передала ему сверток — брюки и хлопчатобумажный свитер. Бурлак надел их поверх красноармейской одежды.

Паровоз мчался вперед, оглашая окрестности победным свистом. Дым лохматой косой стлался над крышами вагонов.

— Как вы тут — ничего? — машинист заглянул в тендер.

— В порядке!

— А ко мне пришли, говорят: работать будешь. Откажешься — семью в Германию, самого в лагерь. Мне-то так и так крышка, а им жить надо. Сам за все отвечу, один, а дети ни при чем. В эту сторону гоню порожняк, оттуда — всякую всячину. Оттуда немец со мной едет.

Машинист сплюнул, тоскливо посмотрел вперед, отвернулся:

— Уснул, что ли, Петро, шуруй!..

Паровоз глубоко вздохнул, будто собираясь с силами, и еще яростнее ринулся вперед. Деревья, поля и лощины слились в красивое зрелище — бег земли.