Харлоу наклонился, взялся за балку руками, сполз с нее и, вытянувшись во весь рост, повис на руках — потом ослабил хватку. Приземлился он легко и уверенно, у двери зажег свет и сразу пошел к «коронадо». На Харлоу висела не только восьмимиллиметровая кинокамера, но и маленький фотоаппарат со вспышкой.

Он нашел промасленную ветошь и начисто протер ею часть правой подвески, топливную трубку, рулевую тягу и один из карбюраторов двигателя. Все эти узлы он несколько раз сфотографировал со вспышкой. Потом снова взял ветошь, вывалял ее на полу в грязи и масле, быстро заляпал сфотографированные узлы и выбросил ветошь в предназначенный для этого металлический бак.

У двери он потянул за ручку, но безрезультатно. Тяжелая дверь была заперта снаружи, а о том, чтобы ее выломать, не могло быть и речи. К тому же в планы Харлоу не входило оставлять следы. Зорким взглядом он окинул гараж.

Слева на двух крюках висела легкая деревянная лестница для чистки потолочных окон. В углу под ней лежал наспех скрученный моток буксирного троса.

Харлоу подобрал моток, снял с крюков лестницу, обвязал трос вокруг ее верхнего пролета и приставил ее к металлической поперечине. Вернулся к двери и выключил свет. Подсвечивая себе фонариком, взобрался по лестнице и оседлал перекладину. Крепко держа лестницу и маневрируя тросом, ему удалось водрузить лестницу на один из крюков в стене, а потом и на второй, хотя это оказалось значительно труднее. Он выпустил из рук один конец троса, смотал его в моток и бросил в угол на место. С трудом удерживая равновесие, он выпрямился на балке, протиснул голову и плечи в открытое окно, подтянулся и исчез в ночной тьме.

Макалпин и Даннет молча сидели в совершенно пустом гостиничном баре. Официант принес им по порции виски. Макалпин поднял стакан и невесело улыбнулся.

— За окончание прекрасного дня. Господи, как я устал.

— Итак, Джеймс, решение ты принял. Харлоу продолжает выступать.

— Благодаря Джейкобсону. Ведь он не оставил мне никакого выбора, так?

Харлоу, бежавший по ярко освещенной центральной улице, резко остановился. Навстречу ему шли двое высоких мужчин. Поколебавшись секунду, Харлоу быстро оглянулся и прижался к дверям магазина, находившегося чуть в углублении. Он замер, и вскоре мимо него прошли двое: товарищ Харлоу по команде Николо Траккья и Вилли Нойбауэр, они негромко, но довольно оживленно беседовали. Ни один из них не заметил Харлоу. Харлоу отделился от дверей, внимательно глянул по сторонам, убедился, что Траккья и Нойбауэр свернули за угол, и побежал дальше.

Макалпин и Даннет осушили свои стаканы. Макалпин вопросительно посмотрел на Даннета. Тот сказал:

— От этого все равно никуда не уйти, так я понимаю.

— Все равно, — согласился Макалпин.

Они поднялись, кивнули бармену и вышли.

Харлоу, уже перешедший на быстрый шаг, направился через улицу к неоновой вывеске гостиницы. Но ко входу не пошел, а обогнул здание справа и начал взбираться по пожарной лестнице, через две ступеньки враз. Ступал он твердо и уверенно, как горный козел, равновесие держал прекрасно, лицо спокойно-бесстрастное. Взгляд был осмысленным, в нем ясно читались сосредоточенность и расчет. Такой взгляд бывает у человека, который точно знает, что делает.

Макалпин и Даннет стояли возле двери номера 412. Макалпин был рассержен и встревожен. Даннету, судя по выражению лица, происходящее было безразлично. Впрочем, у Даннета была такая привычка — с безразличным видом поджимать губы. Макалпин громко постучал в дверь. Никакого ответа. Рассерженный Макалпин взглянул на посиневшие костяшки пальцев, потом на Даннета и снова набросился на дверь. Даннет свое отношение к этой сцене не выражал ни словом, ни жестом.

Харлоу добрался до платформы на четвертом этаже пожарной лестницы. Перелез через оградительные перила, сделал длинный шаг к открытому окну и благополучно проник внутрь. Комната была маленькая. На полу лежал чемодан, содержимое в беспорядке вывалилось наружу. На прикроватном столике горела слабенькая лампа — единственный источник света в комнате, — стояла наполовину пустая бутылка виски. Под аккомпанемент бешеных стуков в дверь Харлоу закрыл и запер окно. Разгневанный голос Макалпина звучал громко и ясно:

— Открой! Джонни! Открой или я выломаю дверь ко всем чертям!

Харлоу запихал под кровать фотоаппарат и кинокамеру. За ними последовали его черная кожаная куртка и черный свитер под горло, которые он сорвал с себя. Потом схватил бутылку виски, вылил немного себе на ладонь и протер огненной жидкостью лицо.

Дверь распахнулась, и в проеме показалась правая вытянутая нога Макалпина — он явно саданул каблуком в замок. Макалпин и Даннет остановились на пороге. Харлоу, в рубашке, брюках и даже в туфлях, вытянувшись, лежал на кровати, видимо, почти в коматозном состоянии. Одна рука свешивалась с кровати, другая вцепилась в горлышко бутылки. Макалпин, еще больше помрачневший, будто не веря собственным глазам, подошел к кровати и наклонился над Харлоу, с отвращением повел носом и забрал бутылку из обессиленной руки Харлоу. Даннет, как прежде, хранил полную невозмутимость.

— Величайший гонщик в мире, — сокрушенно произнес Макалпин.

— Не надо, Джеймс. Ты уже сам все сказал. Это не минует ни одного. Помнишь? Рано или поздно это случается с каждым из них.

— Но Джонни Харлоу?

— И с Джонни Харлоу.

Макалпин кивнул. Они повернулись и вышли из комнаты, прикрыв за собой выломанную дверь. Харлоу открыл глаза, задумчиво потер подбородок. Задержал руку у носа, понюхал ладонь. И неприязненно поморщился.

Насыщенные недели после этапа в Клермон-Ферране наслаивались одна на другую, но в поведении Джонни Харлоу особых перемен не замечалось. Всегда замкнутый, недоступный и одинокий, теперь он и вовсе никого к себе не подпускал. В свои лучшие дни, когда он был в блестящей форме, в зените славы, его отличали исключительное, железное самообладание и почти немыслимое спокойствие; тихая отстраненность и замкнутость характеризовали его и теперь, а его удивительные глаза — удивительные в смысле остроты зрения, а не внешней красоты, — оставались, как всегда, ясными, спокойными и немигающими, а выражение лица с орлиным профилем — бесстрастным.