Шрифт:
— Пошли, Яшка!
В коридоре ребята увидели стряпуху. Прикрывая кастрюлю фартуком, она поднималась по лестнице на второй этаж, где жил отец Павел.
— Спасибо, Федосья! — весело сказал Пантушка.
— На здоровье.
— Чем это пахнет? — Пантушка потянул носом. — Пельменями! Федосья, дай пельмешку!
— Чего выдумал, — испугалась Федосья. — Какие пельмени в пост-то... Почудилось дурачку. Я вот тебе! — Погрозив кулаком, она быстро затопала по скрипучим ступеням.
После еды Пантушка повеселел. Он шагал, подавшись вперед худенькой грудью, размахивая руками, и вся его фигура выражала нетерпеливое стремление к чему-то светлому, необыкновенному. Сама собой сорвалась с губ песня:
А у епископа милостью неба Полны амбары душистого хлеба.Пел Пантушка на мотив солдатской походной песни.
Яшка подхватил лихо:
Жито сберег прошлогоднее он, Был осторожен епископ Готтон!Из-за плетня неожиданно выскочил сорокалетний дурачок Степка.
— Что за песни!.. — заорал он. — Великого поста не признаете, бога не боитесь!
Степка кинулся на Пантушку, норовя схватить его за ворот.
Пантушка увернулся, и дурачок оступился с дороги в рыхлый подтаявший снег, набрал в лапти воды, зло выругался.
Пантушка крикнул:
— Так тебе и надо.
Глаза Степки сверкнули злобой. Он дико вскрикнул и погнался за Пантушкой. Яшка запустил Степке в спину комком снега и еще больше разозлил его.
Пантушка бежал, не помня себя, юркнул в первые же ворота, залез под опрокинутую телегу, притаился. Степка забежал во двор, страшно мычал и шарил по всем углам. Пантушка не шевелился, грудь его готова была разорваться от сдерживаемого дыхания. От мысли, что дурачок найдет его, холодело сердце. На счастье, из избы вышел хозяин и строго прикрикнул на дурачка:
— Чего по чужим дворам шатаешься! Ну-ка, проваливай!
Степка что-то сердито забормотал и ушел со двора.
Боясь попасться дурачку на улице, Пантушка долго пролежал под телегой.
Степки боялись все ребята. Некоторые утверждали, что он человек нормальный и даже очень хитрый.
Притворяться слабоумным Степка начал с тех пор, как его во время гражданской войны призвали на военную службу. Чтобы не идти на войну, Степка прикинулся сумасшедшим. Его поместили в больницу, признали здоровым и взяли в армию. Служил он санитаром в госпитале и после войны вернулся домой разжиревший. В родное село привез его сосед. Когда телега остановилась против дома, Степка закричал во все горло:
— Марья! Марья!..
Из избы выскочила жена Степки, с плачем кинулась ему на шею.
— Вот что, Марья, — важно произнес Степка. — Ходить-то я не могу, израненный весь. Принеси-ка ухваты заместо костылей.
Марья сбегала в избу, принесла ухваты, и Степка при торжественном молчании собравшихся односельчан закостылял в избу. Вскоре изба набилась народом. Всем хотелось послушать рассказы о войне. Степка сидел за столом, пил самогон и рассказывал истории, одну страшнее другой.
— Одинова схлестнулся я с белым офицером. Оба мы на конях. Он выхватил леворверт и бац в меня. Ну, думаю, смертынька моя пришла. Чувствую — волосы на голове обожгло. Скидаю шлем — дырка пробита. На самую малость в лоб не угодил. Взмахнул я клинком, голову офицера пополам и развалил. Будто кочан капусты.
Тут же на столе рядом с бутылкой самогона лежал буденновский шлем, прорванный около красной звезды, и Степка тыкал в прореху желтым от табака пальцем.
Женщины жалостливо вздыхали и охали, мужики молчали.
— Отплатили мне белые за офицера-то, всего изрубили. Подобран был красными в беспамятстве.
Выпив стакан самогону, Степка горестно добавил:
— Не работник я теперь на веки вечные.
Через неделю Марья повезла его в мужской монастырь, в пяти верстах от села, в дремучем лесу. Монастырь славился «святой водой», бившей из-под земли ключом и будто бы исцелявшей от всякой хвори и ран. Степка заполз в воду и все шептал молитвы. Марья оделяла нищих кусками пирога, а монахам отдала большой сверток холста.
Вскоре Степка забросил ухваты и стал рассказывать всем про свое исцеление.
— А что, Степан, следов-то от ран на тебе нет? — спросили как-то мужики, парясь с ним в бане.
— Скрылись следы от святой водицы, — не моргнув глазом, ответил Степка.
Сделался Степка набожным, перестал работать, зато ни одного богослужения в церкви не пропускал. Марья сама управлялась в хозяйстве. Сначала она терпела набожность мужа, потом стала ворчать, ругаться. Спустя полгода она неожиданно умерла.
С тех пор Степка стал еще набожнее. Он медленно ходил по селу, гнусаво пел псалмы, прислуживал в церкви, звонил в колокола. Он отрастил бороду и длинные волосы, был неопрятным до отвращения. Стали считать его дурачком и называть не иначе, как Степкой.
На детей Степка наводил страх. Он мог поймать мальчишку и ни за что надрать ему уши. Мужики грозились намять дурачку за это бока, а он только мычал в ответ или вдруг начинал ругаться самыми непристойными словами.
После одного случая Пантушка особенно боялся Степки.