Шрифт:
Он не договорил, шашка офицера опустилась ему на голову. Спасла меховая шапка да помешал расправе стоявший поблизости студент. Он успел резко дернуть узду, конь вздыбился, это и сбило замах офицера. Второй удар шашки пришелся ниже плеча, прорубил пальто.
— Взять бунтовщика! — приказал офицер.
Студенты, курсистки и мастеровые помешали кавалергардам приблизиться к Игнатьеву. Он помнил, как чуть не силой затолкали его во двор. Миловидная курсистка, которую подруги называли Олей, вывела его через проходные дворы на Большую Конюшенную. Курсистка уговаривала Шуру подальше уйти от Дворцовой площади. Опознают — не миновать ему Шлиссельбургской крепости.
— Спешить в ту крепость, действительно, не стоит, — сказал в тон девушке Шура. — Но прежде чем исчезнуть, хочу знать, кому обязан?
— Университетским.
— Санкт-Петербургскому, своему родному?
— И бестужевкам!
— А персонально?
— Так ли важна моя фамилия, — сказала девушка. — Если официально — Ольга Канина.
Спроси в тот момент Ольгу, почему она разоткровенничалась с этим молодым человеком, она бы ответила, не задумываясь, что видит его впервые, а знает давно — смелого и гневного. Как он решительно поднялся на решетку Певческого моста!
Лишь в сумерки Шура добрался домой. В передней сестра Варя шепнула:
— Папа вне себя, он тоже был в городе.
Шура прошел в гостиную. Отец в шинели, папахе, подперев кулаками подбородок, повторял:
— Ужас, ужас!
— Расстрела, папа, следовало ждать. — Шура сел напротив отца. — Выстрелы и кровь, я думаю, откроют людям глаза на многое в России.
— Все стоит перед глазами: жандармы избивали нагайками женщин, детей, стариков. Палачи! — Михаил Александрович сорвал с себя папаху, швырнул на стол.
Варя сняла с отца шинель и увела его в спальню.
А у Шуры усилилась в плече боль. Как быть? Самому перевязку не сделать. Вся надежда на сестру…
Нежданно-негаданно к Игнатьевым заглянул Белоцерковец. Начал спокойно:
— На Васильевском острове баррикады — ломовые телеги, снеготаялки, поваленные фонари. — И вдруг озлился: — А все-таки зря мы осуждали Володьку Наумова. Чтобы выяснить отношения с царем, требуется одна хорошо отлаженная бомба.
— И что изменится? — возразил Шура. — Не бомба террориста-одиночки, а революция выяснит отношения народа с царем и самодержавием.
— Революция… Французская родилась, долго ли пожила… А наша и совсем заблудилась! — выкрикнул Белоцерковец.
— Чем философствовать, перевязал бы. — Шура снял пиджак, на рубашке темнело пятно.
— Ранен? — спросил Белоцерковец. — У Зимнего?
4
Сулимовы жили у Пяти углов. Шура легко нашел дом, лестницу, но поднимался медленно. Зачем дают ему помощника? Не доверяют? Неужели он один не сумеет купить пару револьверов? Если уж даже у городового приобрел сто штук патронов для нагана…
Двери открыла Мария Леонтьевна.
— Не спрашиваете, мало ли, воры или полиция, — удивился Шура. — Теперь в петербургских квартирах чаще дверь держат на цепочке.
— Милый человек, ворам нечего у нас взять, а у полиции свой почерк. Городовые пользуются не звонком, а кулаками и каблуками.
Мария Леонтьевна пригласила Шуру в комнату. Он робко отнекивался: забыл надеть галоши, боялся наследить.
— Снег чистый, — уговаривала Мария Леонтьевна, — и пол мыть пора.
Шура прошел за ней. Обстановка скромная — две простые кровати, комод, этажерка, небольшой стол.
В створках раздвинутых портьер стояла молодая женщина. Она смотрела на улицу и даже не повела головой, когда вошли Шура и Мария Леонтьевна.
— Это, Оленька, твой попутчик, — сказала Мария Леонтьевна. — Знакомьтесь.
— А мы знакомы, — повернулась женщина, и тут Игнатьев узнал ее.
— Как знакомы? — удивилась Мария Леонтьевна. — Где успели?
— У Певческого моста, — сказала Ольга.
— Так это тот самый молодой человек, что полез под офицерскую шашку?
И как-то сразу, будто уже знакомы сто лет, молодые люди разговорились.
— Вижу, что если вас не унять, — сказала Мария Леонтьевна, — до темноты не остановитесь. А в Александровский рынок?
— Да, пора, — сказал Шура, — покупатель-то главный я.
— Не шибко-то бахвалься, — пошутила Мария Леонтьевна, — не покажешь Ольгу, лавочник не продаст револьверы.
Худая молва ходила об Александровском рынке. Вид и снаружи у него мрачный, средневековый. Теснятся флигеля-казематы с крепостными стенами. Купцы побогаче, поразмашистее арендовали лавки на Садовой линии, Вознесенском проспекте.