Шрифт:
Только вчера Тимофей Карпович прочитал письмо в «Правде» про этого кулака. Пригодилось! Теперь можно было поговорить с артельщиками без опаски — не пойдут они против интересов своих земляков.
— Так вот Таракашкин этот отсудил у замошенских заливной луг в девяносто десятин.
— Сволочь!
— Да уж. Только поперек горла встанет у Таракашкина выкраденный луг. Никто из окрестных мужиков не идет к нему на покос, а деньги он сулит хорошие.
— Подавись он. Чтоб наши руки подняли на своего брата крестьянина? — Кашевар вскочил, рванул ворот рубашки. — Да никогда, ни в жисть.
— Правильно, — согласился Тимофей Карпович, — Сила не в деньгах, а в людях. Куда сунется Таракашкин, если в своем уезде ему всяк кажет кукиш на постном масле? В чужую волость, что ли, побежит нанимать батраков?
— Наши не допустят. Пронеси, господи! — Сухонький артельщик обернулся назад, к Смольному монастырю, трижды перекрестился. — Не допусти, мать пресвятая богородица, до кольев.
Теперь можно было поговорить и о главном.
— У вас Таракашкин к замошенским в суму влез, а у нас на меднолитейном такие же таракашкины норовят обобрать плавильщиков. Положенную одежонку и обувку не дали. Жги, рабочий, у печей свои собственные последние портки и рубаху, да еще с поденки по пятаку скинули…
Артельщики хмурились, некоторые отводили глаза. Стало быть, кое у кого есть совесть, скребут кошки на сердце?
— Наши безработные с голоду мрут, а вот озолоти их — не пойдут к заводскому таракашкину. У рабочих есть обычай: кто во время забастовки позарится на чужое место, тому кличка «штрейкбрехер», по-русски — предатель.
Кашевар предупредительно толкнул Тимофея Карповича в бок: атаман!..
Разговор был продолжен вечером. Кашевар, сухонький каталь и еще двое артельщиков пришли в трактир «Белый ландыш», где их за столиком поджидал Тимофей Карпович. Половой принес кипяток и заварку.
— Плавильщиков-то живыми кладут в гроб. Проели все гроши, скопленные на черный день. Товарищи на «Фениксе» по листу собрали, а дальше жить на что? Ведь многие семейные. Управляющий лютует, вот какую бумагу разослал. Слыхали про черный список?
Тимофей Карпович вытащил из кармана письмо:
«Строго конфиденциально.
Господам членам общества заводчиков и фабрикантов.
При сем имеем препроводить вам список рабочих-забастовщиков, уволенных нами с завода. Видя нашу непреклонность, стачечный комитет объявил медеплавилку под бойкотом, требуя увольнения мастера, прибавки жалованья и прочая…
Мы надеемся, что из чувства солидарности вы не откажетесь со своей стороны воздержаться от приема на работу бунтовщиков…»
Мужики молчали. Вдруг кашевар вздохнул:
— Нескладно получилось. Хоть бы баржи пришли. Тогда бы и расчет взять.
— Бросить бы, братки, эту чертову литейку, и баста, — неуверенно предложил сухонький артельщик. — Совестно у голодного кусок хлеба вырывать.
— Атаман не позволит, забыл уговор? Ни копейки в расчет не выдаст…
Тимофей Карпович уже не вмешивался в беседу. Он приобрел верных помощников — своим в артели больше поверят.
В субботу артельщики получили деньги, потушили печи в медеплавильной и ушли. Мастер примчался на берег, где ужинала артель. Атаман валялся под навесом пьяный, орал:
— Это твой Таракашкин принес мне погибель, разорил артель.
— Какой Таракашкин? — удивлялся мастер. — Нет у нас никаких Таракашкиных. Нализался, сволота, до чертиков.
— Есть Таракашкин! — упрямо орал атаман. — И ты Таракашкин…
Мастер кинулся к артельщикам. Те сидели у костра трезвые и мрачные. Никто ему и бранного слова не сказал, но посмотрели так, что он побитым щенком выскочил на набережную.
Если бы не было встречи на лестнице в доме Терениных, Варя, пожалуй, не поверила бы такому рассказу. А сейчас она твердо знала: Тимофей Карпович не прибавил ни слова. Было ему поручено убрать штрейкбрехеров с завода — убрал, выполнил. Господи, как хорошо! И плавильщики вырвали у хозяина прибавку, и отходники, темные, несчастные люди, нашли в себе волю отказаться от хорошего заработка. С этого дня Варе стали ближе опасные дела Тимофея Карповича.
Подошел еще один четверг. Варя отгладила свой любимый голубой жакет и поспешила в Александровский парк.
Около памятника, где обычно поджидал ее Тимофей Карпович, стоял коренастый молодой человек в сатиновой рубашке, подпоясанной шнуром с кистями. Варе он показался знакомым. Не о нем ли рассказывал Тимофей Карпович, упоминая о приметах: прищуренный левый глаз, пухлые мальчишеские губы, светлые волосы, вьющиеся на висках? Молодой человек кого-то ждал. У Вари защемило сердце от предчувствия беды.
Так и есть. Не глядя на нее, он шепнул:
— Тимофей Карпович просил кланяться.
Насвистывая веселенький мотив, молодой человек направился по дорожке к Петропавловской крепости; он шел вперевалку, походкой человека, довольного всем на свете. Варя чуть не крикнула: «Постойте!», но ее испугала таинственность, с которой был передан поклон. Она нерешительно пошла за молодым человеком, ускорила шаг. На мостике, перекинутом через канавку, она догнала его, срывающимся голосом спросила: