17 апреля я выехал поездом в Сливницу.

Не знаю, как двадцать пять лет сохранялась у меня эта маленькая записная книжка. Обложка ее совсем истрепалась, бумага выцвела, но записи все еще можно прочесть.

Вот летопись моей военной службы. Воспроизвожу ее частью по записной книжке, частью по памяти.

18 апреля 1941 года. Снова надел военную форму.

19 апреля. В товарных вагонах едем к югу. Наверное, опять на турецкую границу.

20 апреля. Станция Раковская. Наш вагон получил подарок — одну пачку сигарет. На каждого вышло по полсигареты.

В Хасково приехали после обеда. Если бы шли пешком, то добрались бы скорее. По случаю пасхи нам всем дали по крашеному яйцу. Сразу после выгрузки из вагонов отправились пешим порядком в село Конуш.

28 апреля. Сегодня нам дали по четырнадцать сигарет из народных пожертвований для мобилизованных. Газета «Последняя почта» вчера писала, что каждый запасник получил из этих пожертвований минимум по три посылки.

Я всегда считал, что газеты пишут правду. Мы действительно получили по три посылки: полсигареты на станции Раковская, крашеное яйцо в Хасково и теперь опять сигареты.

1 мая. Получил два письма от Лены. Настроение хорошее. Нам выдали по сорок патронов.

5 мая. В шесть часов утра из Конуша в товарных вагонах отправились в Момчилград, а оттуда пешим строем в Маказу. Дорога туда — через горы. Воды нет. Идти очень тяжело. После продолжительного марша остановились на отдых у реки Сутлийка севернее села Чорбаджийско. Выкупались и почувствовали себя лучше.

В четыре часа пополудни снова тронулись в путь. Дорога шла по склонам Родопских вершин. Фляжки вскоре опустели — на обед давали пересоленную фасоль.

К вечеру пришли в Маказу. На ужин — рис и вода. Смертельно устали. Все завалились спать не раздеваясь.

6 мая. Юрьев день. Мы его проведем в Маказе. Нас сводили на богослужение. На обед дали жареную баранину. Порции мизерные, и никто, конечно, не наелся.

7 мая. В пять часов утра тронулись к Гюмюрджине. Через час пересекли старую границу. Встретили две свежие немецкие могилы.

Дорога вьется как змея. Красиво.

8 девятнадцати километрах от Гюмюрджины увидели еще одну немецкую могилу, а потом еще и еще.

Участок пути от семнадцатого до четырнадцатого километра был особенно трудным. В этом районе шли тяжелые бои, и в воздухе стоял густой трупный запах. Он исходил из бесчисленных безыменных могил. Жители окрестных сел, после того как фронт прошел, хоронили погибших в наскоро выкопанных ямах, кое-как присыпая землей. Кругом выстроены блиндажи. Местность опустошена и выжжена. Война!

Людей почти не видно. Новое шоссе спокойно переходят черепахи. Один солдат насобирал их целый мешок. Из них варят вкусный суп.

На повороте устроили привал. Отсюда как на ладони виден город Гюмюрджина.

Остановились на поляне севернее города. Разбили палатки. От усталости все буквально валились с ног. В этот день мы прошли по горам тридцать два километра.

8 мая. После завтрака пошел на реку искупаться. Ночью не спал от холода. Мы на юге, у самого Эгейского моря, а по ночам холодно, как в горах. В три часа дня нас отпустили в город. Вернуться нужно было к шести.

В городе запустение и нищета. Повсюду следы войны. Около нашего лагеря все время вертятся босые, оборванные ребятишки, выпрашивающие кусочек хлеба. В магазинах, кроме маслин и сушеного винограда, ничего нет. Хлеб считается роскошью. Жители получают в день по сто граммов какой-то запеченной на противне не очень густой каши. Этот «хлеб» приготовляют из кукурузы, перемолотой вместе с початками, отрубей и половы. Но и за ним выстраиваются длинные очереди у нескольких действующих пекарен.

На западной окраине города всегда стоят толпы людей, которые ждут своих родных и близких, бредущих из плена.

Однажды я видел, как на шоссе появилось несколько изможденных, едва волочивших ноги людей, которые возвращались из плена. Поджидавшие бросились им навстречу. Раздался пронзительный женский крик:

— Янис!

Женщина бросилась обнимать хромого мужчину. Тот ткнулся головой ей в плечо и зарыдал. Из его покрасневших, гноившихся глаз текли слезы.

Болгар в Гюмюрджине почти нет. Население относится к нам довольно настороженно. Только дети и старухи подходят, чтобы попросить чашку супу или кусочек хлеба.