Шрифт:
Одеваясь, она ощутила дикое возбуждение. От постоянной прокрутки подробностей их торопливое совокупление раздулось до гигантских масштабов, и даже движения замедлились, стали преувеличенными. Анна схватилась за промежность, запирая охватившее ее желание. Заталкивая его обратно. И потом пошла к детям. Наталия сидела в манеже, Габриеле возводил башню из деревянных кубиков. Филиппинка Кора вытирала пыль с этажерки. Анна, стоя на пороге, поздоровалась. С тех пор как родились дети, она все время чувствовала себя какой-то виноватой, опоздавшей, неуместной. И не понимала почему. Сначала – единственная дочь, потом – молодая жена. Всю жизнь она заботилась лишь о себе, и на Гвидо до рождения детей тоже не тратилась ни морально, ни физически. Счастливое было время: она всегда чувствовала себя на своем месте. Жизнь соответствовала ее желаниям – простым, земным, без особых претензий. А с появлением детей она вдруг словно бы стала делать все не так. Очевидно, ответственность за двух малышей оказалась для нее чрезмерной. Каждую секунду, посвященную себе лично, она прямо-таки отрывала от детей, ощущая себя неправой или даже преступной. Завтрак, душ, разговор с подругой по телефону – все совершалось с молниеносной быстротой. Возвращаясь домой, она неслась обнять детей прямо в пальто и с сумкой на плече, подхватывала Наталию, зарывалась носом в тонкий и мягкий, благоухающий карамелью пушок на ее голове, а с Габриеле здоровалась по-эскимосски – терлась носом о его носик не менее пяти раз. Присутствие детей приглушало тревогу, ими же и порождаемую. Парадокс – однако она жила в его плену.
В тот день, впрочем, одна только мысль о том, чтобы прикоснуться к детям, была невыносима. Словно невидимая линия отгородила вход в комнату, такую чистую и незапятнанную. К горлу подкатил комок, пережимая дыхание. Казалось, именно их она предала в первую очередь. Именно детей, которые даже не протестовали, когда она ушла, а взамен получили лишь страдание.
Вопрос Джильолы так глубоко унес ее в свои мысли, что вынырнула она где-то на середине ее рассказа:
– Я предлагала шардоне, но твой отец всегда все хочет сделать с размахом.
Подошел Гвидо:
– Анна, ты пришла! Здорово мы тут все устроили?
С ним была молодая блондинка, державшаяся на шаг позади. Тонкая, элегантная, с гривой кудрей, в туфлях на шпильках.
– Волшебно! – вставила Джильола. – Будто май на дворе.
– Я подумал, на улице лучше будет. Твой отец одобрил.
– Потрясающе, – выдавила Анна.
Блондинка шагнула вперед, и Гвидо представил ее:
– Анна, это Мария Соле Мели, наш новый бизнес-ассистент.
– Добрый вечер, синьора.
– Очень приятно, – отозвалась Анна.
Она протянула руку, и та, опустив глаза, решительно ее пожала и скользнула обратно за спину Гвидо, а он уже повернулся поприветствовать архитектора Казати, с которым мечтал отреставрировать Сант-Орсолу.
С тех пор как Аттилио перестал оперировать, Гвидо вечно отсутствовал. И не только физически. Домой возвращался без сил и падал – на диван, в кресло или сразу в постель. Выходные проводил, уткнувшись в телефон: сообщения сыпались гроздьями. Он похудел, стал более энергичным, самоуверенным. Авторитарным.
В голове вдруг совершенно неконтролируемо, как урчание в кишечнике, возникла сценка из утреннего свидания: Хавьер своими сильными, узловатыми пальцами схватил ее за ягодицы: «Besame aqui» [6] . Анна вскочила, не в силах сдержать волнение, ужаснувшись, что поднявшаяся в ней волна чувств выплеснется на поверхность, проявится на коже, выдаст ее. Таких слов ей еще никто не говорил. Секс с Гвидо был словно одинокая дюна в пустыне.
– Простите, я отлучусь в дамскую комнату, – пробормотала она.
6
Поцелуй меня здесь (исп.).
Закрывшись в туалете, Анна расстегнула верхние пуговицы на блузке. Она дышала с усилием. Эйфория у нее всегда опасно балансировала на грани, угрожая неприятными симптомами, и сердцебиение никак не успокаивалось. Свет в кабинке автоматически погас. Нужно было встать, чтобы активировать сенсор, но она осталась сидеть в темноте и пыталась снизить напряжение глубокими вдохами.
Выходя из кабинки, она наткнулась на Марию Соле.
– Господи!
– Простите, я вас напугала?
– Нет, я просто не ожидала… не слышала… – объясняла Анна, страшась выдать свое волнение.
– У вас все в порядке?
Анна кивнула. На Марии Соле был жемчужно-серый костюм в стиле восьмидесятых. Ее худоба ошеломляла. Запястья тонюсенькие, золотые браслеты вот-вот соскользнут. Изначально она показалась Анне куда более привлекательной: прекрасная фигура, копна непослушных кудрей приятного теплого оттенка. Теперь она производила какое-то странное впечатление. Эта худоба, эти печальные глаза. Было в ее лице что-то знакомое. Они уже встречались раньше?
– Вы давно тут работаете? – спросила Анна, плеснув холодной водой на лоб.
– Довольно давно, да.
– И как вам, все устраивает?
– Да, все прекрасно, спасибо.
Мария Соле открыла сумочку, достала блеск для губ. В ее движениях было что-то напускное, демонстративное. Собрав волосы на затылке, она сколола их украшенной жемчужиной и лучиками бриллиантов шпилькой, которая тут же утонула в этой копне. На ее шее спереди Анна заметила тонкий шрам и все пыталась вспомнить, где они могли пересечься. В клинику она не заглядывала с лета, а Мария Соле, очевидно, не водила знакомства ни с кем из ее окружения, так как была лет на десять моложе.