Часовая стрелка уже описала несколько кругов по циферблату, а мы все вспоминали и вспоминали — о своей юности, о боевых товарищах-чекистах, о коварном и жестоком враге.

— Помнишь, наша разведка перехватила донесение, посланное за кордон генералом Султан-Гиреем? — спросил Шаталов.

— Это тот, который денег просил для контрреволюционного подполья на Кубани?

— Он самый. Так и докладывал своим хозяевам: «Израсходовано уже триста миллионов, вышлите еще сто...» Вот размах! Генеральский!

— А банда Сидельникова, помнишь, у станицы Старо-Щербиновской? 250 сабель! Этот почище генерала будет. Немало наших он порубил тогда: и коммунистов и комсомольцев... Однажды в особый отдел его агент подбросил записку: «Приду в 10 часов вечера в станицу. Встречайте». Вот до чего обнаглел! Ну встретили-то «гостя» как положено, едва ноги унес. Матросы и чоновцы принимали...

— Между прочим, у меня есть интересный документ, — сказал Шаталов и открыл ящик письменного стола. — Может, пригодится, ты вроде собирался написать о чекистах двадцатых?

И он протянул мне несколько пожелтевших от времени листков. Это был рассказ юного чекиста Короткова о схватке с головорезами имама Гоцинского, устроившего настоящую резню в Чечне и Дагестане.

Я развернул листки и стал читать: «Голые скалы, темное небо... И чекисты, длинной цепью залегшие в этих скалах. Мрак разрывается огненными вспышками — и снова тьма. Кучи тел, темными пятнами разбросанные по каменным глыбам, и запах крови в неподвижном воздухе... Отряд чекистов 14 дней отбивал яростные атаки мюридов имама Гоцинского. 14 дней... Руки едва держали винтовку. Подкрепления нет. Надо выстоять. Надо победить или умереть, но не отступить...

Перестрелки нет. Прошел день. Спокойно опустилось усталое солнце за изломом гор. Рабски прокрадывается мысль об отдыхе, сне... Злобным эхом прокатывается по ущельям первый выстрел. Грянул залп за вершиной плато. Привычно сжимается винтовка, стискиваются зубы. Патронов нет. Две цепи схватываются в рукопашной. Без выстрелов — только глухие удары и стоны.

Тает кучка защитников плато. И не в одной раздробленной голове вспыхивала в последний раз мысль: «Умираю за тебя, революция...»

— С отрядами Гоцинского, конечно, потом справились, — нарушил тяжелую паузу Шаталов, — но вскоре опять получили новые данные: англичане предложили Врангелю помочь летом двадцать первого года высадить десант, чтобы отрезать Кавказ, Кубань и Дон от Советской России. В сообщении было указано, что на юге готовится крупное восстание, рассчитанное на поддержку десанта...

— Это уже при мне происходило. Я только-только в ЧК пришел.

— Не забыл князя Ухтомского? — хитро прищурившись, спросил Шаталов, прекрасно понимая, зачем я к нему приехал.

Да, история князя Ухтомского вполне заслуживает того, чтобы воспроизвести ее хотя бы вкратце. Это была одна из блестящих операций, проведенная двадцатишестилетним председателем Донской ЧК Федором Зявкиным.

Рождественская ночь мягко опустилась над Тихим Доном. Небо затянуло черными облаками, лишь изредка падает на землю скупой лунный свет, и тогда снега, прочно укутавшие морозную землю, начинают искриться каким-то особым блеском, радуя сердце запоздавшего путника, стремящегося побыстрей добраться до ночлега.

Но в то время, в декабре сурового девятнадцатого, даже и в праздничные дни предместья и главные улицы Ростова, прежде шумные, наполненные толпами, кажется, со всего света съехавшихся сюда людей, были почти пустынны. Только скрип снега под тяжелыми каблуками деникинских патрулей да редкие экипажи с офицерами-добровольцами и заядлыми городскими кутилами.

В кафедральном соборе — торжественное богослужение. Но прихожан собралось что-то негусто. Не до того. Красные наступают... В передних рядах верующих по традиции — местная знать во главе с генералом Череповым и князем Долгоруковым. Их присутствие вселяет в сердца «чистой публики» спокойствие, однако весьма относительное и непрочное. Доблестные защитники «веры и отечества», конечно, не посрамят славы российского оружия, но... Деникин-то все же пятится.

Епископ Арсений заканчивает проповедь:

— Гаснут светильники... вера поругана большевиками...

И хор запевает с надеждой и раболепием:

— Рождество твое, Христе боже...

Неожиданно, заставив всех вздрогнуть и обернуться к дверям, грохнул винтовочный выстрел. Вслед за ним послышались взрывы гранат. Кто-то истерично закричал:

— Красные в городе!

Поднялась паника. Черепов и Долгоруков вбежали в алтарь и, сбросив с себя регалии, стали торопливо облачаться в одежду церковных служек. И вот толпа верующих уже выносит их из собора. Начальник гарнизона Ростова генерал Черепов и князь Долгоруков крадучись бегут проходными дворами, переулками, а впереди по главным улицам уже растекается конница Буденного.

Рейд красных конников стремителен и дерзок: многие в городе даже и не знали в этот час, что они уже завязали короткие, яростные схватки за овладение Ростовом. Выскочив на Таганрогский проспект, буденновцы одним ударом разгромили штаб белых; его начальник генерал Голощапов застрелился в своем кабинете, справедливо опасаясь народного возмездия.

Деникин отступал. Длинной вереницей тянулись на другой стороне Дона, по улицам Батайска обозы Добровольческой армии. Тяжело было на душе у главкома. Внезапно дорогу экипажу командующего преградила какая-то задрапированная черным повозка. Деникин хотел было прикрикнуть на ездовых, но тут же осекся — он узнал гроб с телом генерала Тимановского. Скорбно глядя на гроб, Деникин тихо, почти шепотом проговорил: