В пятницу я снова отнес сумку Мелиссы со снаряжением в ее «сивик». Захлопнув крышку багажника, я повернулся к ней.

— Я прочитал о линпарзе.

— Не сомневалась, что ты это сделаешь.

— Она лечит четыре вещи. Я знаю, что он принимает ее не от рака молочной железы или рака яичников, тогда что это? Простата или другое? — я молил Бога, чтобы это был не рак поджелудочной железы. У отца моего отца была эта болезнь, и он умер меньше чем через шесть месяцев после постановки диагноза.

— Конфиденциальные данные пациента, Чарли, я не могу сказать, — но ее лицо говорило достаточно.

— Да ладно вам, Мелисса. Вы не врач, а вам ведь это кто-то сказал.

— Потому что мне приходится с ним работать. Для этого надо знать общую картину.

— Я умею хранить секреты. Вы ведь это уже знаете, верно? — я имел в виду сильнодействующее обезболивающее, которое я не имел права давать пациенту.

Она вздохнула:

— Это рак простаты. Абрамс — ортопед, который с ним работал, — увидел это на рентгеновских снимках. Прогрессирует быстро, но пока без метастаз. Линпарза замедляет рост опухолей, иногда даже поворачивает вспять.

— Разве он не должен принимать больше наркотиков? А химиотерапия, лучевая терапия?

Миссис Ричленд опять стояла напротив дома. Она махнула рукой, и мы помахали в ответ.

Мелисса поколебалась, потом, должно быть, решила, что, зайдя так далеко, нет смысла останавливаться.

— Он виделся с доктором Паттерсоном, который возглавляет онкологическое отделение в «Аркадии». Тот предложил варианты, и Боудич отказался от всех из них, кроме линпарзы.

— Почему?

— Можешь спросить его об этом, Чарли, но если ты это сделаешь, не рассказывай ему об этом разговоре. Я, вероятно, не потеряю свою работу, хотя все может быть. И знаешь, есть врачи — и их много, — которые сказали бы, что он принял правильное решение. Рак предстательной железы у пожилых мужчин протекает медленно. С линпарзой у него впереди могут быть еще годы.

В тот вечер мы посмотрели еще один выпуск «Голоса». Когда все закончилось, мистер Боудич с трудом поднялся на костылях.

— Это может быть важная ночь, Чарли. Думаю, я собираюсь посрать.

— Фейерверк готов, — сказал я.

— Прибереги это для своего выступления, — когда я попытался последовать за ним в ванную, он повернул голову и рявкнул. — Ради бога, возвращайся и следи за своим гаджетом. Если я упаду, можешь меня поднять.

Я вернулся и услышал, как закрылась дверь в маленькую ванную. Я стал ждать. Прошло пять минут, потом десять. Я бросал Радар обезьянку, пока она больше не перестала за ней гоняться и не свернулась калачиком на своем коврике. Наконец я подошел к двери в ванную и спросил, все ли с ним в порядке.

— Все отлично, — отозвался он. — Но мне не помешала бы динамитная шашка. Гребаный оксиконтин.

В туалете наконец зашумела вода, и он вышел, мокрый от пота, но улыбающийся.

— Орел приземлился [102] . Слава богу!

Я помог ему вернуться в постель и решил воспользоваться его хорошим настроением, показав ему бутылку линпарзы.

— Я читал об этом лекарстве, и вы могли бы выбрать что-нибудь получше.

— Что же, доктор Рид? — в уголке рта у него появилась слабая улыбка, что придало мне смелости продолжать.

— Сейчас у врачей есть много средств против рака. Не понимаю, почему бы вам ими не воспользоваться.

— Все очень просто. Ты знаешь, что мне больно. Знаешь, что я не могу спать без этих чертовых запорных таблеток. Слышал, как я кричу на Мелиссу — на самом деле она очень милая женщина. До сих пор мне удавалось не называть ее пиздой или сукой, но эти неприятные слова могут вырваться в любой момент. Так зачем добавлять новую тошноту, рвоту и судороги к той боли, что я уже испытываю?

Я хотел было ответить, но он приподнялся на локте, сказав «тссс».

— Есть еще кое-что, юноша. То, что не может понять человек твоего возраста. Я почти израсходован. Не совсем, но почти. Не только человек — сама жизнь становится старой. Можешь в это не верить, я тоже не верил, когда… — он сделал паузу. — Когда был молод, но это так.

Он лег на спину, нащупывая рядом Радар, нашел ее и погладил.

— Я не хотел оставлять ее одну, понимаешь? Мы ведь с ней друзья. А теперь мне не о чем беспокоиться. Если она переживет меня, ты заберешь ее. Так ведь?

— Да, конечно.

— Что касается терапии…, — его улыбка стала шире. — Сегодня я дошел до десяти градусов и смог использовать резиновую ленту, чтобы согнуть лодыжку. Я буду усердно трудиться, потому что не хочу умереть в постели. Особенно на этом гребаном раскладном диване.

Мы не обсуждали источник золота — это был слон в комнате [103] , — но в воскресенье я понял, что кое-что нам нужно обсудить. Я все еще мог давать ему таблетки утром и вечером, но что делать с дневными, когда я вернусь в школу?