В дупле - лопаты, спешите, ребята. Больше я ничем не могу вам помочь. Правда лишь указывает путь. Мол, белое - это белое, дважды два - четыре, а вырваться из Куличкек можно лишь через свои страницы Жизни. Теперь все зависит от вас... Вы должны успеть, пока тьма не закроет Луну. Прощайте.

Правда исчезла, и сразу стало темно. Вокруг нас угрожающе сомкнулись деревья, сплели сети из веток. Опять засверкали в этой сети злющие волчьи глаза, собрались сказочные лесные персонажи, пытаясь дотянуться до нас сухими, корявыми, похожими на ветви руками. И большеглазый Страх таращил свои глаза-тарелки, лязгал зубами.

Едва мы обрубили корни зла, лопаты уткнулись в плиту, на которой было выгравировано:

ЗДЕСЬ ЗАРЫТА СОБАКА!

Послышалось из-под плиты грозное рычание. Этого еще не хватало!

Но нам с Петровой не до какой-то Собаки и не до Страха - мы должны успеть, прежде чем тьма закроет Луну.

Миновали первую печать. Летели из-под наших лопат комья земли, глубже, глубже...Вторая печать. Закачалась над головой Золотая Удочка, призывно загудели неподалеку мои машины:

– К нам! К нам!

Но мы копаем. Третья печать. Вот край черной тучи дотянулся до Луны. Быстрей, Качалкин! Все силы моей жизни, которые я однажды собирался обрушить на Федота... Все, до последней капли. Я спасаю не только себя, но и Петрову.

Из-под земли выпрыгнуло что-то большое, лохматое - лижется, виляет хвостом. В самом деле, - собака! Как она сюда попала? Небось, Плохиш зарыл для устрашения, чтоб охраняла Тайну. И чтоб сбить нас с толку. Только какая ж она злая?

– Радуется, что мы ее освободили!
– воскликнула Петрова, - Сиди тут заживо под землей одна-одинешенька, и всем на тебя плевать. Смотри, она нам помогает!

Собака яростно принялась рыть лапами - теперь мы копали втроем.

Тьма доползла до половины Луны. Четвертая печать.

– Алик, мы не успеем. Ой, больше не могу...

– Ты отдохни, я сам.

И тут же, будто мираж, возник за сетью дремучих ветвей сонный остров Матушки Лени, заплескалась прохладная молочная река - кисельные берега. Отдохните, голубчики, отдохните, родимые! Отдохни, Петрова...

Но Петрова яростно мотнула головой, из последних сил заработала лопатой.

Пятая печать. Веселые аттракционы Убитого Времени, подносы со сказочно вкусными пирогами - видения за сетью сменяли друг друга, будто в кино. Все злые Кулички словно сговорились помешать нам успеть. Быстрее! Быстрей!

Шестая печать. Тьма закрыла Луну на три четверти. И тут моя лопата стукнулась о что-то твердое.

Вот она, старинная книга в кожаном переплете, закованная в чугунные кандалы, которые невозможно распилить даже за несколько дней. Эх, если б они у нас были в запасе, эти дни!

– Луна исчезает!
– закричала Петрова.

Мы разом вцепились в тяжелый кожаный переплет, запечатанный последней, седьмой печатью. Он скрипел, не поддавался, и вдруг распахнулся сам собой где-то на середине Книги.

Последний луч Луны упал на страницу. Лишь три слова: "Олег плюс Василиса". И пустота. У меня сердце оборвалось - неужели нет у нас никаких добрых дел? Потом вспомнил, что нам по двенадцать, все впереди.

А берестяной лист свернулся воронкой, и уже в кромешной тьме в центре воронки огненно вспыхнуло:

ИДИТЕ!

Земля дрогнула. Взвизгнув, отскочила Собака - прочь от бешено раскручивающейся спирали, куда нас неудержимо втягивало вместе с поглотившей все тьмой.

ГЛАВА 11

– Вместо эпилога. В которой мы с Петровой попадаем вообще нивесть куда, и, если это и есть та самая история, то как из нее выбраться?

Я сидел за рулем роскошной машины, расфранченный, вроде Суховодова, и мчался с ветерком по какому-то тоже расфуфыренному городу - с кричащими витринами, битком набитыми яркими товарами, банками и кривляющимися полуголыми манекенщицами, похожими на Варвару.

Что за дела? Неужто мы опять в царстве Вещей?

Рядом со мной сидела красивая девушка, похожая на Петрову, с сигаретой в пальцах с длиннющими наманикюренными ногтями.

– Петрова, ты, что ли?

– Наверное, я, - отвечает. И вдруг всхлипнула:

– Ой, Алик, какой же ты старый!.. Растолстел, и лысина. Что-то с нами опять не то... Да ладно, не расстраивайся - ты мне все равно нравишься. Но где же наши ребята, палатки?

Глянул я на себя в машинное зеркальце и ужаснулся - вроде бы не я, а папа, даже старее, потому что папа всегда был загорелый, спортивный, а этот "я" помятый какой-то, мешки под глазами...