Она положила трубку. Ну что ж. Пусть не приходит.

Поезд метро бежал, минутку постояв на той станции, где еще вчера утром, только вчера, красивая женщина говорила с тоской: «Неужели это конец, всему конец?» Сколько времени прошло с тех пор?

Шурке надо купить бананы. Они опять появились. Вот их несет женщина в кошелке.

— Простите, где вы брали бананы?

Эскалатор уже выпрямляет под ногой ступеньки — выносит людей наверх. В светлый солнечный день.

Как она могла думать сейчас о пустяках…

Почему считается, что отношения людей создаются сами собой? Это неверно. Если бы начать все сначала, она берегла бы их любовь от небрежного слова, от резкости, от грубости. Она не забывала бы о ней ни на один день.

Поздно уже или нет?

У входа в метро ждал ее Вадим.

Ксения быстро пошла навстречу мужу.

Звонил телефон. Зоя встала с тахты. Мужской голос просил Леонида Сергеевича.

— Он будет только к одиннадцати, — сказала Зоя, — может быть, даже позже… — И для чего-то добавила: — Он работает по вечерам в библиотеке…

Этого совсем не надо было говорить. Вот за такую бессмыслицу она всегда потом на себя сердилась.

Зоя снова легла поудобнее, заправив под голову подушку, уже привычным жестом накинула за уши дужки очков и полистала толстый сборник научно-фантастических романов, где расстояния измеряются парсеками, путешествия длятся столетиями и пилоты возвращаются на землю моложе своих правнуков. Романы эти большей частью печальны, но исполнены величия человеческого духа. Сережка относится к ним пренебрежительно. Он больше любит про шпионов. Но Зое нравилась деловитая отрешенность этих книг от обыденных мелочей жизни, и она строго следила за пополнением Сережкиной библиотеки. Приобретение новинок лежало на обязанности Леонида, и от этой обязанности он не был освобожден ни на один день, как, впрочем, и от многих других.

Но телефонный звонок воскресным вечером, а главное, ее никому не нужное объяснение вывели Зою из состояния покоя. Чтоб восстановить его, она обошла свою квартиру из трех комнат, убранную и ухоженную с изобретательностью женщины, с достоинством произносящей «мой дом». Со стороны Зои здесь, при условии безукоризненной чистоты, допускался некоторый беспорядок. В прежние годы, собственно не так уж давно, это было камнем преткновения в отношениях супругов. Леонид Сергеевич был сторонником порядка при полном безразличии к чистоте. Потом это положение уравновесил Сережа, который одинаково пренебрегал и тем и другим. В течение первых лет жизни это ему удавалось. Но он шагнул во второй десяток, перестал быть божеством, и сейчас трудно было представить, чтобы кто-нибудь посягнул нарушить малейшее установление Зои. Она ходила по своим комнатам, как полководец, мудро выигравший сражение. Ею были отменены устаревшие назначения комнат — столовая, спальня. Каждый из членов семьи получил в свое владение по комнате. Лучшую и самую большую — Зоя, и по одной, между которыми не было существенной разницы, отец с сыном.

Сережа гостил у деда с бабушкой и завтра прямо от них отправится в школу. У него скоро придется переклеить обои. Яркие лошадки, матрешки и мячи на голубом фоне уже не соответствуют его возрасту и вкусам. Книжный шкаф тоже лучше заменить простыми деревянными полками. Библиотека будет расти.

В кабинете мужа Зоя посидела у письменного стола и посмотрела в глаза своему портрету. Из широкой деревянной рамки женщина глядела на нее чуть исподлобья, прижав подбородок к груди и улыбаясь открытой улыбкой, от которой Зоя долго отвыкала после того, как пришлось поставить коронку на боковой зуб. А еще в чем и сильно ли она изменилась? Когда и как происходят эти крохотные перемены, которые за десять лет меняют лицо? Еще не морщины, не дряблость, но уже потеря четкости, твердости, свежести, так ощутимой на этой старой фотографии. Видимо, чем-то надо платить за двенадцатилетнего сына, за свое положение в жизни, за этот дом.

Едкий табачный запах въелся в книги, в стены, в лиловые шторы. Он стоял в кабинете, несмотря на постоянно открытую форточку. Менять здесь ничего не надо, ни в этом году, ни в будущем.

И в кухне ничего не надо менять. Только избавиться от надоевшей керамики, которую шесть лет назад ей натащили на новоселье. Каждый, кто приходил в гости, протягивал увесистый сверток: «Ты, кажется, любишь керамику?» А Зоя ее как раз терпеть не могла. И вот эта посуда стоит на кухонном шкафу, почти вся уродливая, тяжелая, топорная. Подарить ее кому-нибудь невозможно, потому что дарить надо только те вещи, которые ты хотела бы получить в подарок сама. Выбросить все-таки жалко.

Некоторое беспокойство, вернее, томление заставило Зою заглянуть в трехцветную коробку для овощей. Желтая крышка — лук, коричневая — картошка, красная — морковь и свекла. Коробку соорудил Леонид, красил Сережа. Овощи еще были. Немного, дня на три, но были. Она знала все, что лежало в холодильнике, и с утра еще решила — можно никуда не ходить. Мяса хватит на картофельные зразы, и проблема обеда на понедельник, таким образом, решена. Но Зоя все же распахнула холодильник и, вопреки инструкции, долго бесцельно держала его открытым, глядя на кусок сыра, покрытый прозрачной клеенкой, бутылки кефира, масло в масленке. Это дурацкое состояние «невесомости» надо было решительно пресечь. И Зоя решила пойти в гастроном за мясом, наварить на два дня обед, расчистить таким образом для работы завтрашнее утро и начать скучный и трудный перевод о каких-то ископаемых рыбах, который она откладывала уже вторую неделю. Этот труд со множеством специальных понятий и терминов требовал дополнительных консультаций с ихтиологами, но в издательстве у Зои сложилась репутация работника, любящего преодолевать трудности. Когда-то тщеславие заставляло ее бороться за эту славу, теперь приходилось ее поддерживать.

Пересилив соблазн растянуться на тахте и впасть в блаженно летаргическое состояние на борту межпланетного корабля «Тахмасиб», Зоя вынула из большой плоской коробки новые сапожки с узкими мягкими голенищами, повязала голову черным шерстяным платочком, усеянным красными деревенскими розами, подвела черной тушью без того большие глаза. Все это помогало ей пребывать в деятельно-бодром состоянии и чувствовать себя в единой семье человеческой, для которой работали магазины, сновали по улицам автобусы и по крышам домов бежали разноцветные огни реклам.