Шрифт:
— А вообще много ты видел жуликов?
— Ну, приходилось все-таки.
— А я почти никогда. И вообще не признаю я этих точных определений: жулик, трус, подлец. В чистом виде это большая редкость, а понемногу в каждом из нас сидит. И, если подумать, всегда можно найти объяснение, почему из человека выпер трус или подлец.
— Ну проанализируй, почему твой Амо всех чернит?
— А это очень ясно. Море у нас — объект любимый, но второстепенный. По значению его мы не можем приравнять ни к теплоцентрали, ни к станции. Основную технику, по нашему распоряжению, Бамбулян перебрасывает на Гюмет-Аванскую ГЭС, на Зеравшанский комбинат. А мастер Амо болеет за свой объект. Он человек неравнодушный. Вот это тебе увидеть бы.
— А все-таки он жулик, — неожиданно сказала Эвника.
Георгий расхохотался.
— А ты откуда знаешь?
— Знаю, — ответила Эвника, — и ты узнаешь.
Симон закашлялся. Эвника повернулась к нему.
— Что делать, Симон, — сказала она, — тебе еще не раз придется слышать мой голос. Привыкай.
Потом она приказала шоферу Ваче:
— Остановись у рынка, а потом вернешься и будешь ждать меня на углу у рыбного магазина…
А Георгию она протянула руку:
— Дай мне денег. Никакой еды в нашем доме нет. И не опаздывай к обеду.
6
За окнами дома передвигалось что-то огромное, густо хрипящее. Нина лежала не то проснувшись, не то в забытьи. Она слышала сочный хруст раздираемых кустов, топот, тяжелое дыхание.
Это могло и померещиться. Нужно натянуть одеяло на голову и отгородиться от всех звуков. А потом будет уже утро. Она еще полежала, прислушиваясь. Потом откинула одеяло и выглянула в окно.
В сероватом тумане она увидела огромную черную тушу. Чужая корова стояла посреди грядки с высокими гладиолусами — гордостью Алены.
Нина открыла окно. Ее ударила пронзительная прохлада. Дрожа, она накинула платье, осторожно опустила за окно табуретку и вылезла в садик.
Корова повернула к ней голову и глубоко вздохнула.
— Пошла, пошла, — негромко сказала Нина, не зная, как к ней подступиться.
Чуть пригнув лоб с острыми рогами, корова смотрела внимательно и выжидающе.
«Боюсь. Корову из сада выгнать не могу», — подумала Нина.
Она решительно вырвала попавшийся под руку высокий стебель и шагнула на пухово-мягкую клумбу.
— Дрянь такая, я вот тебя сейчас!..
Корова чуть подвинулась, не то сдаваясь, не то примериваясь, как удобнее боднуть. Но Нина отступила в сторону и хлестнула ее по раздутым бокам.
— Пошла, пошла, — повторяла Нина.
И черная коровенка, совсем не такая большая, как показалось из окна, послушно протрусила через цветник, через полоску картошки к соседнему дому, откуда явилась, повалив забор.
Нина попробовала поднять деревянный забор. Он встал, неожиданно легкий, извиваясь волнами и норовя снова завалиться. Пришлось подпереть его палками и большими камнями. В белесом свете еще далекого утра разрушения в саду выглядели очень грустно. Примятые, разворошенные кусты георгинов, пригнутые к земле плоские стебли гладиолусов, истоптанные ряды картошки. Туман не давал рассеиваться запахам. Остро пахла растревоженная картофельная ботва, затоптанные цветы, примятый душистый табак.
Возвращаться в дремотное тепло дома Нине не хотелось. В сарае она нащупала прислоненную к стене тяпку и взялась за работу. Поднимая поникшие кусты, Нина подбивала их прохладной землей, и они снова вставали, отряхивая с листьев тяжелую росу. С цветами пришлось возиться долго. Небо уже порозовело, когда Нина принялась окучивать картошку, заодно пропалывая полосу, отбрасывая к забору бурьян, срезанный острой тяпкой. Она скинула легкие тапочки и стояла босиком на холодной земле. Дымчатые облака, отрываясь со склонов гор, поднялись к небу маленькими оранжевыми клубочками. Кусты картошки вставали на густо-черной земле, как большие зеленые букеты. Заверещала первая птица.
Потом Нина расстелила под яблоней кусок брезента, укрылась старым Алениным ватником и подогнула ноги к самому подбородку, так что ватник укрыл ее всю. Так она уснула и долго не могла проснуться, хотя под ватником стало жарко и кто-то наклонялся над ней, приговаривая ласково-укоризненные слова.
На брезенте сидела Алена и отводила назад рассыпавшиеся Нинины волосы. Лицо у Алены было грустное и голос жалобный:
— Ну что ты, Нинушка, к чему это? Уж будто я или Таська не пропололи бы? Встала ночью, даже обидно мне…
А день был яркий и горячий от прямо падающего солнца. В такой день хотелось провернуть гору работы, наесться огурцов с молодой картошкой, идти по обросшей травами дороге в широкое ущелье, не зная куда.
— Дурочка ты, Аленка! Корова ночью забор повалила. Все гладиолусы стоптала.
— Разбудила бы нас. Это Умаровых корова. Такая блудня! А ты теперь не выспалась, простудишься еще. Я-то думала вас на перевал наладить, да пожалела тебя будить. Николай с полчаса как уехал.
Ах, как хотелось Алене создать для Нины курортно-отвлекающую жизнь с пикниками, прогулками, с поездками к нарзанному источнику, на озеро, на высокогорные поляны!