Но у меня бывают воспоминания, в которых не только ты и я, сказала девочка. В некоторых есть кто-то еще. Совсем близко, лица не видно. Но в них рядом со мной кто-то есть.

Мужчина кивнул. Знаю, сказал он.

А как она выглядела? — спросила девочка. Мужчина призадумался.

Ты увидишь ее, когда в следующий раз посмотришь в озерную воду, сказал он.

Я хочу приходить к ней при каждой возможности.

Давай подниматься сюда каждый год, сказал мужчина. В самый длинный день. В первый день, который мы все провели вместе. Ей понравится.

И мне понравится, сказала девочка.

А потом они вышли из того места, где прятались от ветра, и начали спускаться с горы.

~~~

В ТО ЛЕТО МУЖЧИНА НАЧАЛ УЧИТЬ ДЕВОЧКУ тому, что сам знал про озеро и землю. Показал ей, где нырять за мидиями, которых они варили и с диким луком ели на ужин. Учил ставить силки на кролика, готовить десерт из корневища полевого хвоща и варенье из шиповника, которое добавляли к дичи, попадавшейся в силки. Он шаг за шагом показал ей, как изготавливать гарпун из тонкого ствола, рассеченного сверху на четыре части: концы надо заострить и примотать к ним каменный наконечник. Девочка училась метать его в рыбу, которая заплыла в запруду, устроенную в озерной заводи. Он учил ее, как вытягивать жилы и дубить шкуры оленей, которых он бил из лука, сделанного из пеканового дерева. Как отыскивать рои диких пчел, когда перед осенним равноденствием зацветет золотарник, как доставать мед с дерева, в дупле которого пчелы устроили улей. А отдыхая на берегу озера в жаркие дневные часы, он учил девочку, как прикидывать время по полуденной метке: ее он высек на старом искрошенном камне, который ледник давным-давно позабыл на этом травянистом берегу.

ЕСЛИ НОЧЬ ВЫДАВАЛАСЬ ЯСНАЯ, ОН ВЫВОДИЛ ДОЧЬ на улицу и учил смотреть на небо, показывал звезды на эклиптике, называл странствовавшие там созвездия. Летом она научилась находить охотника Стрельца, сердце и хвост Скорпиона, четыре ярких звезды созвездия Геркулес. Зимой она надевала собственные снегоступы, и отец шел с ней на лед озера, показывал великий Орион, его верного Большого Пса, а еще Сириус, самую яркую звезду на небе, которая служила этому псу носом. И весь год они смотрели, как Большая Медведица вращается вокруг Полярной звезды — по этой звезде, сказал он девочке, можно ориентироваться, если вдруг перестанешь понимать, в какой стороне дом.

ДЕВОЧКА ПОДРАСТАЛА, И МУЖЧИНА УЧИЛ ЕЕ ЧИТАТЬ и писать — летом при долгом вечернем свете, зимой, в ночи совершенно беззвездные — при свечах из пчелиного воска. Вместо грифельной доски он использовал кусок латуни. Вместо карандаша — обугленную щепку из очага. Когда девочка как следует освоила письмо, он подарил ей листы бумаги, переплетенные кожей, и графитовый карандаш, который наточил своим ножом. Она однажды спросила, где он взял бумагу и карандаш, он же только сказал, что они у него уже давно.

Хотя ей и нравились бумага и ощущение от карандаша между пальцами, уроки письма она, если честно, разве что терпела. А вот чтение пришлось ей по душе, и сильнее всего она любила слушать, как читает отец. У него были книги, оставшиеся от его отца, обращался он с ними бережно, хранил на специальных полках в домике. Он читал стихи поэтов со странными именами — Гомер, Вергилий, Хильда Дулитл и Уэнделл Берри, стихи про богов и людей, про войны между ними, про красоту малозначительных вещей, про мирную жизнь. Читал всамделишные и вымышленные истории. Истории про домик в лесу, про охотника и русалку, про кроликов, которые искали себе дом. Когда он заканчивал чтение и задувал свечу, она неизменно спрашивала, будто чтобы убедиться, что возвратилась в свой привычный мир: а эти другие — они тоже ушли?

Да, отвечал он. Уже давно.

Так мы одни?

Не одни. Мы вместе. Ну, давай, засыпай, утром увидимся.

КОГДА ОНА НАЧАЛА РАЗГЛЯДЫВАТЬ И РАЗБИРАТЬ слова в книгах, которые ей читал мужчина, все эти истории о давних битвах стали оживать снова, как будто она их и не слышала, пока не прочла собственным голосом. Вот так, не покидая тихой мирной горы, она очень многое узнала о том, что было раньше и почему оно было именно так, из историй, рассказанных старинными словами про старинные времена на старинных бумажных страницах, скрепленных растрескавшимися, обтерханными переплетами.

И даже научившись читать совсем бегло, девочка часто просила отца рассказать ей перед сном историю, одну из тех, которые он слышал в молодости.

Да не такой я и старый, отвечал он, потом вспоминал что-то из того, что за день его удивило, и начинал такими словами: рассказывал мне как-то отец про времена — и с этого начиналось повествование о долгом странствии, великом торжестве или об утраченном и обретенном сокровище. Иногда истории приходили откуда-то с окрестностей горы. Иногда — из неведомых дальних мест, существовавших только в его воображении. Но завершались всегда в маленьком домике, в безопасности и уюте возле очага.

К КОНЦУ ТОГО ЛЕТА, КОГДА ДЕВОЧКЕ ИСПОЛНИЛОСЬ семь, когда мужчина перестал сопровождать ее через озеро на каноэ — она стала отменной пловчихой, — они отдыхали на траве и он рассказал ей о том, как вместе с женщиной построил это каноэ: пришлось пойти далеко на север, только там отыскался белый кедр для шпангоутов, распора и планшира, а потом собирать черные корни ели на найтовы и разогревать еловую смолу, чтобы проконопатить швы.

Вот это каноэ? — переспросила девочка и по-новому посмотрела на лодку, на которой плавала через озеро сколько себя помнила.