– Ты думаешь, наверное, как же так могло получиться, что у меня и мама есть, и отец, а я стою в метро милостыню прошу, да?

– Глупости! – выдохнула Каркуша и, повернувшись к Веронике спиной, перепрыгивая через две ступеньки, кинулась вверх. – В конце концов, это твое личное дело! – не поворачиваясь, выкрикнула она.

После того как девушки вылили в ванну три тазика грязной мыльной воды, а затем тщательно, прямо под тугими струями открытого на всю мощь душа смыли с игрушки остатки стирального порошка, они увидели, что на самом деле «шерсть» медведя не розовая и не красная, как они думали раньше, а ярко-алая. И даже время не смогло приглушить огненного оттенка его искусственной шубки. Ушки его были двойными – снаружи, как и все остальное, алыми, а изнутри белыми. Такие же белые кружочки были на лапах и на носу медведя, кончик которого украшал черный пластмассовый треугольник.

– Представляю, сколько он сохнуть будет… Ну и тяжеленный же! – заметила Катя.

Она держала медведя над ванной, а Вероника пыталась отжать его голову, туловище и лапы. Потоки прозрачной воды стекали вниз.

– Хочешь, давай поменяемся, – предложила Вероника.

– Давай уж быстрей повесим его куда-нибудь, – потребовала Каркуша. – Кстати, как мы его подвешивать будем – за уши или за лапы?

– Может, сначала пусть в тазике посидит, пока вода стечет? – внесла предложение Вероника, и Каркуша с радостью согласилась:

– Точно! Пусть стекает, а потом решим, что с этим ублюдком дальше делать.

– Пожалуйста, не называй его так, – тихо попросила Вероника.

– Да я же в шутку, любя, – успокоила ее Катя и как бы в подтверждение своих слов чмокнула медведя в мокрую макушку. – Давай тазик! – скомандовала она и быстрым, незаметным для Вероники движением вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Слушай, а может, тазик на балкон поставить? Все-таки на свежем воздухе мишке лучше будет… – робко предложила Вероника.

– Ты о нем так говоришь, будто он живой! – вскинулась Каркуша, но тут же сбавила обороты: – Ну давай, если хочешь. Только у нас не балкон, а лоджия застекленная.

– Ну все равно…

– Тогда потащили!

Разлив по чашкам чай, Каркуша устало опустилась на табуретку.

– Легче ворох постельного белья выстирать, чем одного плюшевого медведя, – сказала она, запихивая в рот печенье.

– Ты, наверное, думаешь, что я ненормальная, – тихим голосом отозвалась Вероника, глядя куда-то в сторону. – Сбежала и2з дому, тусуюсь в метро, всякий хлам на помойках собираю, когда могла бы жить как все?

– Да ничего такого я не думаю, – немного слукавила Катя. Там, во дворе, когда они стояли с Вероникой возле песочницы и та со слезами на глазах прижимала к щеке грязного мишку, Катя поймала себя на мысли, что у этой девочки, похоже, «не все дома». Но потом это предположение как-то улетучилось, и, помогая стирать Веронике медведя, она делала это так, будто и впрямь занималась каким-то полезным и совершенно необходимым делом. – Раз сбежала, значит, были на то причины, а насчет метро… Что ж, к сожалению, в наше время это не такая уж и редкость… – после небольшой паузы произнесла Каркуша и продолжила, поправив упавшую на глаза челку: – Что же касается медведя, то, как говорится, у каждого свои тараканы.

– А знаешь, Кать, – начала Вероника, подперев щеку кулаком. – Ведь моя Паша не всегда была такой, ну, на работе своей повернутой…

– А кстати, – вклинилась Каркуша, решив, что, приняв участие в стирке медведя, она заслужила право задавать прямые вопросы: – Кем она работает?

– Давай не будем об этом, – изменившимся голосом, довольно жестко попросила Вероника. – Я тебе потом как-нибудь скажу… – Но, увидев, как Каркуша обиженно надула губы, Вероника вздохнула: – Ну хорошо, не обижайся… Паша – врач. Нейрохирург. Очень талантливый. Делает операции на сосудах головного мозга.

Каркуша почувствовала, с каким трудом дается Веронике каждое слово. Фразы получились какими-то резкими, отрывистыми.

– Надо же, какая редкая специальность! – не смогла сдержать восхищения Каркуша. – Понятно теперь, почему она всю себя работе отдает…

– Да ничего тебе не понятно, – нахмурилась Вероника. – Нет на свете такой работы, ради которой можно забыть самых близких людей! Нет и быть не может! А если уж ты такой работоголик и фанатик, то нечего было детей рожать. Согласна?

– Нет, не согласна, – замотала головой Каркуша. Она привыкла всегда говорить только то, что думает. И потом, почему-то сейчас ей стало вдруг ужасно жаль Вероникину маму, которая посвятила себя такому благородному делу, как служение людям. – Твоя мать спасает людям жизни, она, наверное, вообще света белого не видит… Потому что такая работа требует невероятной концентрации сил… Я смотрела недавно по телевизору репортаж о нейрохирургах. Да ты гордиться должна, что у тебя такая мама… Представляю, как ей должно быть обидно, что родная дочь ее не понимает!