Автор остановился у двери, пережидая и наблюдая.

— Я не хочу вас дергать, Сергей Анатольевич, но единственный реальный выход в наших условиях…

— На той неделе три картины идут в речевое, нас в лучшем случае загонят в восьмое ателье, а я лично отказываюсь звучать в восьмом ателье…

— Так, я пробиваю субботу и воскресенье, а вы отказываетесь…

— Спокойно!

— Если будут досъемки, я должен знать сегодня, чтоб потом не было: «Петр Иваныч! Петр Иваныч!», а Петр Иваныч не волшебник.

Режиссер поклонился и руками развел — так он был согласен с Петром Ивановичем.

— Прошу иметь в виду, что второй раз нам не собрать первый филармонический состав. Пусть композитор это знает…

— Комбинаторы спрашивают, что им делать, где новое название?

— Кстати, если досъемки, то, увы, без меня, — сказал из угла оператор. — Я уезжаю в Ливан. Снимать будет Валя.

— Какие досъемки? Актриса в больнице…

Анна Викторовна наклонилась к режиссеру и что-то прошептала ему доверительно. Тут он взвился.

— Неужели вы не могли подумать на три дня раньше? Хотя бы сказать мне?!

— Я не хотела вас дергать, Сергеи Анатольевич…

Александр Ильич все стоял, стоил, намереваясь ступить в эту шумную комнату… Делал шаг и отступал. Наконец выбрал момент и ступил.

— Привет! Как дела? Вот, угощайтесь. Грузинские писатели в дорогу снарядили. — Он развернул пакет. — Тут зелень и прочие дары Кавказа… — Он улыбался. Сесть было некуда и пакет положить некуда. Никто не выказывал радости.

— Привет, — сказал режиссер. — В два у нас зал. Посмотришь длинный вариант.

— Простите, Сергей Анатольевич, два вопроса, чтобы знать, на каком мы свете… — уходя, начала Анна Викторовна.

— Мартынову добывайте хоть на носилках, а Ромашкина ищите. Он всегда прячется, когда надо фиксировать музыку. Ну что? — Сережа наконец повернул к автору свое утомленное лицо. — Ты загорел. Финал не переснимали, он в браке. Придумал что-нибудь?

— Что?

— Да мы же с тобой только что говорили! Вот тут, в коридоре!

— О чем? Я полтора месяца не был на студии.

— А… — Сережа обиженно отвернулся.

Автор жил в своем времени и пространстве. Там длинные сутки, смена погоды, дождей и закатов, там самолеты, леса и моря. Теперь повертится в студийном котле. В спокойно-доброжелательной улыбке автора Сережа замечал равнодушие и неверие в него и в картину.

У Юли в палате сидел муж и доставал из раскрытого портфеля фрукты и овощи, петрушку и укроп, вязанье и книги; по что-то еще оставалось там, в портфеле, какой-то сюрприз, и Аркадий морщил лоб — показать сразу или потом?

— «Травка зеленеет, солнышко блестит, ласточка с весною в сени к нам летит», — сказала Юля. — Эта травка меня спасет, да?

Она жевала зелень, полулежа на подушке, в смиренной позе. Она знала, что мужу нравится она такой, расслабленной, беспомощной; в глубине души он, наверное, рад, что она больна.

— На рынке купил? — спросила она про зелень.

— На рынке.

— А сапоги отдал чинить?

— Не успел. Знаешь, столько всего навалилось. У пас двое ушли в отпуск, а я решил пока потянуть. Пока ты…

— Анна Викторовна звонила? — перебила Юля.

— Нет.

— Только не ври. Нет, мне просто интересно. Только не ври, я ведь тебя насквозь вижу. Аркаша! В глаза смотри!

Он стал протирать очки. Близорукие глаза сощурились, как от боли.

— Нет, никто не звонил.

— Странно. Похоже, меня уже считают при смерти. Они меня берегут, ты меня бережешь, главврач и тот… говорит, что сюда никого пока не положат на вторую койку. Вообще, все ко мне так внимательны, так предупредительны. Надень очки! Аркаш, надень очки, а то у тебя глаза в разные стороны, ну, я тебя прошу…

— Не прыгай, зайчонок.

Веки у Юли дрогнули. Ласковое словечко из прошлого прозвучало не к месту.

— А знаешь, я почитала терапевтический справочник, не здесь, еще дома…

— Ну вот, начинается, — сказал Аркадий и строго посмотрел сквозь очки. — Ну, что ты еще вычитала?

— Короче, почему они меня не вызывают? Что ты им сказал?

— Значит, ты им не нужна. Пока.

— Нет, нужна.

— Старушка, сколько можно об одном и том же?

— Ты всегда ненавидел мою работу.