Перед сном листал энциклопедию.

Один из сереньких дней, которые всегда случаются зимой, порядком уже надоевшей. На работу ехал в одном вагоне метро с Александрой Рубцовой. Она, наверное, влюблена в меня. Совсем ещё юная, в голове романтика. Я же, как тогда крикнул во гневе, что не подойду к ней больше никогда, так и не подхожу, не заговариваю, держу слово. Впрочем, мне это не трудно, я её не люблю. Моё чувство к ней не успело расцвесть.

Тане принёс два апельсина. Она попросила её проводить. В коридоре, выбрав подходящее место для поцелуя, она остановилась и повернулась ко мне. Я же не понял, чего она хочет и по инерции прошёл вперёд.

Я давно не целовал Таню в губы, а хочется. Очень хочется. Но тут как в пьесе Шварца «Обыкновенное чудо». Поцелуешь принцессу и превратишься в медведя. В моём случае ещё хуже. Если я её поцелую, то умру. В этом у меня нет никаких сомнений. Страх смерти останавливает. Цыгане песнями и своим оптимизмом достали меня практически с того света в восемьдесят шестом году. Я больше рисковать не хочу.

До обеда ходили с Борькой по городу, после обеда я читал повесть Владимира Высоцкого «Роман о девочках». Борька уехал домой в шестнадцать часов и увёз с собой ключи. Мне пришлось брать дубликат ключей у начальства и закрывать Лабораторный с нежелательными объяснениями.

После работы поехал к Борису за ключами. Завтра в семь тридцать надо включать лифты, а ему далеко добираться из Ясенево.

Ключи я у него забрал, начистил картошку, остался смотреть комиссара Катаньо и пить настойку со спиртом. Разбавили сильно, то есть спирта в настойку бухнули много.

Возвращаясь домой, я еле дошёл до дороги. Решил не рисковать и поехал на такси. Таксист вёз через юго-запад и всю дорогу чесал языком. Временами бросал руль и что-то показывал мне руками. Как не разбились, непонятно.

Добравшись до дома, сразу лёг спать.

Боялся проспать. С этой мыслью то и дело вскакивал и смотрел на будильник. Так продолжалось всю ночь. Последний раз проснулся без десяти семь. В семь тридцать был на Лабораторном.

С утра на душе была какая-то тяжесть. Хоть и поспал до обеда три часа, легче не стало. Незнакомая девушка на меня накричала, а я хотел с ней только переброситься двумя-тремя словами, пошутить. Рубцова попалась на глаза, смотрит с упрёком, жжёт своим взглядом. Другая знакомая поглядывает с укоризной, дескать, шутил, «клеился», а теперь даже не здороваешься. А мне всё на работе осточертело, опять назревает буря, гроза. Опять становится трудно дышать.

Встретил на улице провизора Олю, родного человека, разговорился с ней. А потом ругал себя за излишнюю с ней откровенность.

Встретил Аллу. Не успели мы с ней переброситься и двумя словами, как нас в прямом смысле слова облепили. Вокруг нас образовалась толпа любопытных. Отчего люди так бесцеремонны? Всё это мне в тягость.

Тане подарил очередной апельсин.

Приехав домой, позвонил Женьке. Он, как и Борис, никак не может опомниться после просмотра видеофильмов у Артёма. Звонил Вите, он выздоравливает, собирается числа восьмого со мной встретиться.

Таня звонила поздно вечером, дала два звонка, наш условный сигнал. Я ответил тем же. Так называемые телефонные поцелуи. Услышишь два звонка, и на душе тепло и радостно.

Смотрел «Спрут-2». Зачем смотрю эти фильмы, и сам себе объяснить не могу. Однако сижу и смотрю. Перед сном читал рассказы Михаила Зощенко.

Приехал на работу к половине восьмого, включил лифты на Лабораторном корпусе. Толя был на смене, ушёл домой отсыпаться. Мы остались с Колей и Валерой Куляминым. Борис придумал финт, с помощью которого уехал в кинотеатр смотреть фильм.

До обеда я ходил и маялся, читал стихи какого-то Васильева.

Обедали вместе с Борькой, после обеда получили деньги. Я собирал комсомольские взносы, зашёл и к Тане. Она составляла список комсомольцев, которые завтра будут трудиться на субботнике.

После десяти минут разговора она взяла мою руку в свои нежные ручки, крепко сжала её и что называется, объясняясь в любви, попросила: «Сходи на субботник». И конечно не о субботнике шла речь. В этой просьбе слышалось: «Скажи только — да. И я пойму, что ты меня всё ещё любишь. Пообещай! А за эту маленькую жертву с твоей стороны, я для тебя сделаю всё, что угодно. Если захочешь, прямо здесь и сейчас». И я хорошо её знающий, понимая истинный смысл сказанного, именно этого и испугался. Что будет именно здесь и сейчас. А дальше что? Как дальше жить? Допускаю, что человек, прыгнувший в пропасть без парашюта, в те мгновения пока летит, может испытать блаженство от свободного полёта. Короткое блаженство, а за ним неминуемая смерть. Я ощущал себя таким вот человеком, стоящим на краю пропасти. Таня, обещая блаженство, подталкивала меня к совместному прыжку в пропасть наслаждений. Но при этом за её спиной имелся парашют, а у меня за спиной парашюта не было.