Юноша сидел на койке в комнате, отведенной под гауптвахту; на покрывале он разложил миниатюрный портрет молодой женщины, бумажник и кошелек. Жандарм показал Раппу огромный кухонный нож, который у арестованного нашли при обыске.

– Как ваше имя? – спросил Рапп по-немецки.

– Я могу сказать это только Наполеону.

– Что вы собирались сделать этим ножом?

– Я могу сказать это только Наполеону.

– Собирались ли вы использовать его для покушения на его жизнь?

– Да, сударь.

– Почему?

– Я могу сказать это только Наполеону.

Рапп вздохнул, но пошел доложить.

…Два жандарма доставили арестанта со связанными за спиной руками. Ни вид роскошного кабинета, ни присутствие императора как будто не произвели на него ни малейшего впечатления. Наполеон смотрел на него испытующе, Дюрок – с жалостью, Бернадот – с интересом.

– Знаете ли вы по-французски? – отрывисто спросил Наполеон.

– Очень мало.

– Генерал! – обратился император к Раппу. – Переводите ему мои вопросы!

Юноша наконец-то назвал свое имя: Фридрих Штапс.

– Откуда вы?

– Из Наумбурга.

– Кто ваш отец?

– Протестантский пастор.

– Сколько вам лет?

– Восемнадцать.

– Что вы хотели сделать вашим ножом?

– Убить вас.

Наполеону потребовалось всё его самообладание, чтобы не выказать волнения.

– Вы безумны, молодой человек, вы иллюминат.

– Я не безумен и не знаю, что такое «иллюминат».

– Так вы больны?

– Я не болен, я вполне здоров.

– Отчего же вы хотели убить меня?

– Потому что вы несете несчастье моему отечеству.

Фразёр!

– Сделал ли я что-либо дурное лично вам?

– Как и всем немцам.

– Кто вас послал? Кто толкнул вас на это преступление? – Хриплый голос Наполеона зазвучал громче.

Штапс оставался невозмутим, его юное худощавое лицо в обрамлении белокурых волос казалось бесстрастной маской.

– Никто; я глубоко убежден, что, убив вас, окажу величайшую услугу моему отечеству и Европе, эта уверенность и вложила мне в руки оружие.

Наполеону пришла в голову мысль, которую следовало проверить.

– Вы впервые видите меня?

– Я видел вас в Эрфурте.

– Вы и тогда хотели меня убить?

– Нет, я думал, что вы больше не станете воевать с Германией, я был одним из величайших почитателей ваших.

Был. Эти мотыльки, которые бездумно летели на свет его славы, волоча за собой республиканский триколор – Свобода, Равенство и Братство, – теперь отворачиваются от него и поднимают над головой обрывки знамен, которые раньше сами топтали ногами.

– Давно вы в Вене?

– Десять дней.

– Зачем же вы так долго ждали, прежде чем осуществить ваш план?

– Я приезжал в Шёнбрунн восемь дней назад с намерением убить вас, но парад уже закончился; я отложил исполнение моего плана до сегодняшнего дня.

И он говорит это так буднично! Сын пастора! А как же заповеди Господни?

– Вы безумец, говорю я вам, или же вы больны.

– Ни то, ни другое.

– Позовите Корвизара.

– Что такое Корвизар? – спросил Штапс у Раппа.

– Это врач, – ответил тот.

– Мне не нужен врач.

До прихода доктора все молчали. Как только он появился, Наполеон велел ему пощупать пульс молодого человека.

– Не правда ли, сударь, я вовсе не болен? – спросил его несостоявшийся убийца.

– Этот господин в добром здравии, – сообщил Корвизар, обращаясь к императору.

– Ну, что я вам говорил. – Штапс как будто повеселел.

Смущенный его уверенностью, Наполеон продолжил допрос.

– Вы фанатик, вы погубите свою семью, – сказал он с нажимом. – Я сохраню вам жизнь, если вы попросите прощения за преступление, которое хотели совершить и за которое вам должно быть стыдно.

– Мне не нужно прощение. Я глубоко сожалею, что не смог осуществить задуманного.

– Дьявол! – вырвалось у Наполеона. – Так преступление – для вас пустяк?

– Убить вас не преступление, это долг.

Нет, он точно иллюминат. Сейчас еще скажет, что ему было откровение и что сам Господь избрал его своим карающим орудием. Лучше не углубляться в эту область. Попробуем зайти с другой стороны.

– Чей это портрет при вас нашли?

– Юной особы, которую я люблю.

– Она будет очень опечалена тем, что с вами приключилось!