Председатель ферейна Пауль Папке протиснулся сквозь внимательно слушающую толпу, сгрудившуюся у стойки.

— Вот почему, Генрих Куглер, мы, социал-демократы, за несчастных негров, которых угнетает германский милитаризм. И мы говорим: долой этот режим! Ни одного гроша и ни одного человека на подавление африканского восстания!

— Господи боже мой! — с ужасом воскликнул Пауль Папке. — Ты что, окончательно рехнулся?

— Тебя только не хватало! — взревел Брентен. — Я тут улаживаю важный спор, да будет тебе известно.

— Да что же это такое?! — негодовал первый председатель. — Где мы, на политическом митинге или на балу? Политике тут делать нечего. Здесь царствует радость и веселье, мир и согласие. Понял?

— Экой ты умник! — хладнокровно ответил Брентен. — Для того я и говорю, чтобы восстановить мир и согласие. Разве не так?

Он обратился к окружающим. Они подтвердили. Раздался смех. Генрих Куглер сердито потупился. Эрнст Ротенбах смущенно улыбался.

— Три пива! — громко потребовал Карл Брентен. — Выпьем за мир и согласие! — Когда они чокнулись, он воскликнул: — За победу социал-демократии!

Ротенбах высоко поднял кружку:

— За храбрых негров!

— За здоровье моего брата, — буркнул Куглер.

И они скрепили состоявшееся примирение, осушив до дна свои кружки.

— Что ты тут произносишь политические речи? — сердито пробормотал Пауль Папке, когда они с Брентеном вернулись в зал. — Ты присмотрелся к этому типу? У него уши убийцы.

— Вздор, — важно и торжественно ответил Брентен. — Я восстановил мир и согласие.

— Теперь надо, чтобы Алиса спела, — сказал Пауль Папке. — Это поднимет настроение.

— Что там случилось, Карл? — спросил Брентена его зять Густав Штюрк. — Поди-ка сюда, выпей с нами!

Карл Брентен подсел к их столику и начал рассказывать о разыгравшейся на политической почве ссоре. Между тем Пауль Папке взобрался на эстраду и крикнул в зал:

— Милостивые государи, объявляется перерыв в танцах: у наших неутомимых трубачей уже заболели щеки. В перерыве мы усладим ваш слух чудесным пением. Наш высоко ценимый член ферейна, наш соловушко, если мне позволено будет употребить это поэтическое выражение, фройляйн Алиса Штримель, которую вы все знаете и любите, споет нам известную песенку из «Цыганского барона» — «Кто нас венчал». Прошу вас, фройляйн Алиса.

Певица, в длинном переливчатом шелковом платье, стояла на эстраде, улыбалась и кивала своим многочисленным знакомым, которые встретили ее громкими аплодисментами и криками «браво». Поклонники столпились у рампы и восхищались ее непринужденностью, тонкой талией, белизной ее плеч, которую подчеркивали черная оторочка декольте и черные, искусно завитые волосы. Один из почитателей воскликнул:

— Испанка, да и только!

— Да, породистая женщина, — согласился его соперник.

— Моя любимая песенка! — заорал Карл Брентен через головы сидевших за столом. — В ней море чувства, черт возьми! — Взглянув на эстраду, он вздрогнул: там стояли две Алисы. Они то сходились, то расходились. «Нельзя больше пить, — подумал он, — вечер еще только начался». Когда Алиса дошла до припева, он стал растроганно подтягивать: «Любовь, любовь, в ней сила неземная, пел соловей, ночь песней оглашая».

— Тише, тише! — зашикали с соседних столиков.

Карл Брентен смущенно замолчал. «Нельзя больше пить», — снова подумал он. Все время он был в движении и ничего не замечал. Но стоило ему присесть, как перед глазами все поплыло, голова, все тело отяжелели. Ему хотелось на несколько минут исчезнуть. Пока певице восторженно аплодировали, он поднялся и стал пробираться между столиками, туда, где сидели Хардекопфы и его жена.

— Боже мой, какой у тебя вид! — ужаснулась Фрида. — Красный как рак. Весь в поту. Что с тобой?

— Обязанности, — удрученно пробормотал он.

— Иди сюда, садись! — Она вытащила из лежавшей возле нее муфты носовой платок и отерла ему пот с лица.

Ему, вероятно, было очень плохо — он сидел смирно. Фрида достала бутерброд и подала мужу.

— Ешь. Ты слишком много пьешь! Забываешь, что ты здесь главный.

Да, он здесь главное лицо. Эта мысль несколько отрезвила его. Он ел бутерброд с колбасой, пока Алиса пела: «Я образцом невинности слыву в родном краю».

— Кончила бы завывать, — пробормотал он и, обернувшись к жене, сказал: — Мне пришлось улаживать ссору, которая могла плохо кончиться. Если уж даже социал-демок-ра-а-ты оправдывают истребление готтентотов… неслыханный позор! Люди ужасно ту-тупоумны…

На него сердито зашикали.

— Ради бога, замолчи, Алиса обидится, — шепнула ему Фрида. — Она уже несколько раз смотрела в нашу сторону.

— Плевать мне на нее. Воет, как собака на луну, — отозвался Брентен и опять принялся жевать бутерброд. — А Пауль ведет себя так, будто он самый главный здесь. — Брентену вдруг стало ужасно нехорошо. «Может, я чересчур быстро проглотил бутерброд?» — подумал он.

— Куда ты? — испуганно спросила Фрида.

— Мне нужно выйти, — ответил он.