Земля уходит из-под ног, ощущение нереальности захлестывает с головой. Когда успело случиться так, что я попросту перестал что-либо понимать? Это «когда» только еще больше сбивает с толку. Наконец, окружающие шумы, муть в глазах и полная неразбериха в голове делают свое дело: я падаю на колени, в отчаянии хватаясь за голову, пока Вергилий, склонившись надо мной, очевидно, обеспокоенный, пытается привести меня в чувство своим потерявшим былую силу голосом. Ведь он не знает, что я не слышу его. Он не знает, что я почти и не вижу его.

Вскоре в грандиозную какофонию приглушенных звуков врывается новая группа шумов, назойливая и рассерженная. Перед глазами уже одни размазанные пятна, различающиеся между собой только оттенками цветов. Если толпа сумасшедших под руководством головы-горшка приобретает в моем восприятии бежевый оттенок, то новые линии-пятна-мазки обладают раздражающим белым цветом, который, однако, не освещает ту темную пучину, в которую я потихоньку проваливаюсь, по ощущениям будучи лицом на холодном грязном полу.

Звуки полностью отсечены, я погружаюсь в абсолютную тишину и покой, при этом сознаю все со мной происходящее. Я сознаю и то, что мое зрение отключилось, а также рисую вполне логичную картину в своем воображении, кое-как объясняющую все случившееся, по крайней мере, за последнее время. Очевидно, я был введен в состояние какого-то гипноза своим «лечащим врачом», которая также могла подвергнуть меня воздействию каких-то психотропных веществ. Все это в купе с моим непростым состоянием привело ко всем случившимся со мной «перипетиям». Чуть позже я, по-видимому, стал свидетелем того, как Вергилий или «голова-горшок» поднял путч среди психов, чем вызвал беспокойство персонала клиники, явившегося мне в виде белых красок на полотне импрессиониста. Но о каком логическом объяснении может идти речь? Какой смысл пытаться его найти, или, напротив, только этим мне и стоит заниматься?

Очухиваюсь я на стуле. Комната постепенно приобретает контуры, я не был здесь раньше, хотя, кто его знает, может и был. Рядом стоят еще стулья с пациентами на них, они образовывают круг, в центре которого еще один стул, на котором сидит незнакомый мне человек в халате врача. Групповая терапия.

– Итак, давай, Антон, твоя очередь, как прошел твой день? – голос врача, он обращается к человеку, сидящему справа от меня. Тот молчит. – Ну же, скажи что-нибудь, ты должен говорить, если хочешь поправиться.

Какого черта происходит? Как я здесь оказался? Я почти высказываю свое недоумение вслух, но вовремя вспоминаю о том, что это место не подразумевает недоумения. Также я вспоминаю о том, что его можно выразить не только словами, и, вполне возможно, своей мимикой и непроизвольными движениями я уже успел себя выдать. Центровой смотрит прямо на меня – так и есть:

– А вы, вы тут новенький, ничем не хотите поделиться? – через его слова сквозит улыбка, которую он еще не успевает изобразить лицевыми мышцами. Подумать только, один сеанс с психиатршей, и я уже не переношу улыбок.

Пытаясь сойти за своего, я решаю отмолчаться. Но под пристальных взглядом доктора, а также всех пациентов вокруг, включая Антона, который представляет собой нечто зажавшееся и будто бы сморщенное, смотрящее на меня как-то искоса-сбоку, я понимаю, что это бессмысленно.

– Пожалуй, мне нечем поделиться, – говорю я.

– Ну, как это нечем? – удивленно произносит врач. – А что же насчет инцидента в общей комнате? Что вы можете сказать об этом?

На какой-то момент все в этом странном помещении замолкает, не слышно ни звука. И я говорю:

– Каком инциденте?

Кажется, доктор ждал этого ответа, потому что он улыбается и говорит:

– Хотите сказать, вы не помните? Позвольте спросить, как вы тут оказались?

Я молчу, не зная, что ответить, а потом мной овладевает спокойное безразличие:

– Я не помню. Кажется, я потерял сознание в общей комнате.

– Да, так и было, – отвечает он. – Пожалуй, это вполне разумное объяснение. Но позвольте дать вам совет: расслабьтесь.

Я не отвечаю, что я должен на такое ответить? Врач пристально смотрит на меня, его глаза лучатся добротой и весельем, он чем-то напоминает Робина Уильямса. Стоп. Актер, актер в кино. Еженедельный вечер фильмов. Общая комната с телевизором.

Тот постовой с трясущимися руками – сцена из «Крепкого орешка 3», какие откровения, о боги. Пока вся комната, обращенная ко мне, молчит, на моем лице непроизвольно происходит почти трагическая смена выражения: с недоумения на осознание.