Нужно было о стольком поговорить, но разговаривать не хотелось. Гитл обнимала меня, гладила, мурлыкала свои песенки, а я узнавала мелодии и думала о том, что в каждой музыке, которая до сих пор схватывала меня за душу и за горло, был этот напев. Она потому мне и нравилась, эта музыка, что в ней скользил кусочек любимой мелодии. Мелодии, услышанной некогда в состоянии безупречной любви, полного счастья и покоя.

Может, потому мне и удавалось до сих пор выкручиваться из всех моих дурацких и ужасных историй, что Гитл продолжала петь свою песенку, словно мы никогда не разлучались и никогда не разлучимся, потому что я ей обещана. И где бы я ни была, я все равно с ней. И как бы далеко ни отбросила меня судьба, Гитл меня защитит. Выходит, она и есть мой ангел-хранитель, пахнущий сеном и лавровым листом, совсем как когда-то.

Стукнула дверь, и вбежала Роз.

— Шлойме бегает по Ришону в бешенстве, ищет тебя! — выпалила она с порога.

Гитл устало улыбнулась, поцеловала меня в лоб и легко, словно годы и впрямь не навесили на ее кости никакой тяжести, вскочила.

— Пойду, а то он наделает дел, — сообщила весело. — Когда ты снова придешь? Нет! Не приезжай сюда. Дай мне твой адрес, я сама приеду. Завтра или послезавтра. Не позже послезавтра, а скорее, завтра. Не сиди дома, гуляй себе, занимайся своими делами, я тебя найду.

Но я не стала выходить из дома. Прибралась, что-то состряпала и бродила по комнатам, вглядываясь в лица на картинках. И было мне хорошо и покойно.

Стук оказался тихим, словно птичка клювиком потукала. Гитл впорхнула, легкая и ослепительно прекрасная, прохладная, будто и не тряслась два часа в раскаленном автобусе, а принеслась на волне в огромной раковине, держась за мерцающую глыбу гигантской жемчужины. Одежду Гитл совершенно незачем описывать. Да я и не запомнила, что на ней было надето. Одежда ничего к ней не добавляла. Наверное, она и в лохмотьях выглядела прекрасно, но я не помню никаких лохмотьев. Что-то такое, струящееся, как речная вода. С камешками на дне и мальками посередке. И как же она успокоила своего Гефеста? Напоила амброзией и услала под каким-нибудь предлогом в подземную кузню или отправила посидеть с Зевсом за шахматами и выпить пивка с Посейдоном?

— Шлойме меня любит, — ответила моим мыслям Гитл. — Боится, что я исчезну, ждет и трясется, дрожит каждой клеточкой. Ему сейчас больно.

— Ты должна скоро вернуться?

— Нет. Но его боль передается мне. Когда станет совсем невыносимо, я уеду.

— Через час?

— Или через день. А может, через два. Послушай, давай уберем со стен эти картинки. Они мне мешают.

Мы сняли картинки. Правда, не добрались до той, что с четырьмя лицами. Она висела высоко, нужна была лестница. Гитл закинула на картину шарфик. Он лег криво, одно лицо, испуганное видением до состояния божественного ужаса, глядело из-под шарфа, но не на нас, а в окно.

— Так хорошо, — сказала Гитл. — Вчера я весь вечер стряпала. Тут все, что ты любишь. Взбитая манная каша, пирожки с яблоками, куриные котлетки и вареники с черникой.

— Где ты взяла чернику? Она же тут не растет.

— Вот и я подумала: где бы это взять чернику? Смотрю, а она лежит на прилавке у Зислера. Он сказал, что ее стали выращивать на Голанах. Приятель дал ему на пробу несколько коробочек, а никто не покупает. Они же не знают, что это такое! Я купила все коробочки. Их было всего пять. Но получились и вареники, и компот, и пирог. Вот, садись за стол.

В доме установилась ласковая тишина. Боже, как мне ее не хватало все эти годы! Может, потому и не хватало, что я знала — она уже была и где-то все еще есть, ее необходимо найти, обрести снова, вернуть. Да, видно, так все и было. Я хотела попросить Гитл рассказать, как оно все было, а теперь раздумала. Мне предстояло обнаружить это самой, всматриваться и вслушиваться, узнавать и восхищаться. Тому, что мне предстояло узнать, наверняка можно было и ужаснуться. Но Гитл была настороже. Ничего такого, что смутило бы мой покой, она в беседу не допускала.

— Ты узнала нас на картинках? — спросила Гитл весело.

— Нет. Я сразу полюбила эти картинки, но не поняла за что. Реб Зейде был большим художником. Это очень хорошие работы. Я уже показала их другим специалистам, и все в восторге. Я полюбила их сначала как профессионал. Но они говорили мне больше, чем другим. Не давали покоя.

Гитл кивнула, словно признавалась, что да, это она теребила меня при помощи картин реб Зейде, звала к себе, просила, молила искать ее и не сдаваться.

— Я открываю в этом доме галерею, — продолжила я. — И я хочу выставить работы реб Зейде. Но продавать я их не стану. Ни за что! Пусть остаются со мной.

Гитл снова кивнула, но глаза ее затуманились. Вот именно так: будто над озерной водой сгустился грустный такой и зябкий туман.

— Не надо выставлять, — попросила она жалобно. — Люди не должны это видеть. Марек этого не хочет. Он рисовал эти картины, когда… когда только начинал свой путь. Рисовал картины, писал стихи, сочинял музыку. Он себя искал. А когда нашел, хотел все это уничтожить. Но картины были далеко. Ой как далеко! И я не смогла их сжечь, когда они оказались рядом. Не смогла! В этих картинах вся наша любовь. Пусть они живут, но выставлять их не надо. Пусть стоят в чуланчике, у тебя есть чуланчик?