– Как же Груня? Ить я могу ее больше не увидеть.

– Можешь больше не увидеть. А потом, Устин, она замужем, ты женат. Все быльем поросло. Забудь ее, а если можешь, то и прошлое.

– Прошлое не забывается. Еще раз кланяюсь в ноги за доброту твою. Ну куда же нам податься? Кем нам стать?…

Прокричала сова. Следом загремели выстрелы, затрещала чаща, топот коней по торной тропе удалялся. Никитин палил в воздух, орал истошно:

– Измена! Бога мать, всех перестрелять! Ловить! Убить!

На что Шевченок спокойно сказал:

– Убежали, – знать, молодцы! Ты не ел с ними пересоленную кашу на фронте, а я ел. Потому молчите и не полошите народ.

– Да я вас!.. Да вы!.. – задыхался Никитин.

– Вот такие, как вы, и портите всю обедню. Пришли люди с чиста сердца, а мы их в распыл. Прав Бережнов, что нам надо много и внимательно читать и слушать Ленина. Кто с нами – тот наш. Потому не кричите. Только по вашей вине ухлопали многих большевиков. Будь вы умнее и смелее, то этого бы не случилось.

– Молчать! Как вы разговариваете с комиссаром?

– Как подобает честному человеку разговаривать.

– Приказываю догнать и перестрелять вражин!

– Догоните. В тайге, да еще Устина Бережнова догнать, хоть он и без оружия, – все равно что иголку в стоге сена искать.

Безоружный отряд шел через тайгу. Впереди Устин, следом, цокая подковами по камням, тянулся Коршун, а за ним бережновцы. Устин знает тайгу, ведет отряд на родину. Только его верный Коршун не ведает, куда бредет его усталый хозяин. Пять лет они носились по полям сражений. Коршун был дважды ранен, но поправлялся и снова нес хозяина в бой.

Сейчас все обескуражены. Каждый думал, что их встретят, пусть не с распростертыми объятиями, но по-человечески, поверят в доброе их намерение, дадут возможность искупить вину кровью. Но не получилось. А как встретят их в родных местах, дома? Устин всем предложил рассасываться по тайге и расходиться по домам. Но пока все шли за ним, безоружные и какие-то помятые. Эта горсточка бывших фронтовиков, бывших белых, а теперь не знающих, чьи они, была до последнего вздоха предана Устину. А что он такого сделал для них? А ничего, просто был добрее других, где можно, спасал от самодуров-офицеров, делил пополам радость и горе.

Скоро покажутся скалистые, обрывающиеся к воде берега Улахе. Оттуда рукой подать до Каменки. Как там деды? Ждёт ли его Саломка? Но уж тесть-то будет рад, что вернулся с Коршуном. Щедрым оказался старик, в ноги стоит ему поклониться: отдал в кровавое пекло такого коня, что десятки раз выносил из смертельной сечи, много раз отводил смерть.

Его друзья чуть поотстали. Тянутся за командиром. Теперь они уж точно ничьи, а банда зеленых. Поймают японцы, белые ли, красные ли – всюду смерть. Закрутила житуха, кто теперь ее раскрутит? Друзья чуть приуныли, бредут, как неприкаянные, тяжкие думы одолевают, а в тех думах отверженность, отрешенность. Оружия бы им достать, сразу бы взбодрились.

Как быть с Саломкой? Годы вытравили зачатки любви. А потом эта встреча с Груней… Дурная встреча… Хоть и сказал доктор, что будет жить, что-то не верится, от таких ран и мужики умирали, а тут баба… Умрёт, но и мёртвая будет стоять перед глазами, заслонять Саломку собой.

Не спешили, будто их отправили на таёжный отдых. Останавливались на берегах обмелевших речек, ловили рыбу руками, жарили на кострах, лениво ели. Чаще молчали, тайком поглядывали на командира. Устин хотел снять с себя это звание, но друзья запротестовали.

Еще верст сорок, и они у Устина в гостях. А дальше что? Растекаться всем по домам? А может быть, где-то схорониться, убежать куда-то, чтобы никто не признал, не напомнил бы о прошлом? Но куда?.. От себя и своих дум не убежишь. Тропа стала шире. Рвануть бы галопом… Но куда спешить? К смерти не торопятся.

Пустили конники своих коней и прилегли вздремнуть. Даже постов не выставили. А чего их выставлять, без оружия они уже не воины. Все спали вповалку.

Партизаны осторожно окружили спящих, винтовки наперевес, затворы на боевом взводе.

– Встать! Руки вверх! – закричал суетливый командир партизанского отряда.

Вскочили пленники, по привычке схватились за те места, где висели сабли, револьверы, устало опустили плечи. На конях, а без оружия. Кто они? Устин горько усмехнулся. В таком положении он еще не был. Хотя при нем сабля с золотым эфесом, раззолоченный револьвер, но обойма пуста. Расслабил тело. Поделом. Не надо было предавать своих.

– Беляки, гля, еще места, где были погоны, не выцвели. В распыл пустим! Бросили и ушли. Ясно, мол, моя хата с краю – я ничего не знаю. А что раньше творили, то забыли!