Шрифт:
– Либо на заводе, а ближе к тому, что на складе, засели враги. Посмотрите, пули явно были тронуты, на каждой есть отметина, – проговорил Шевченок.
Чоновцы осмотрели пули и согласились.
– Уходим немедленно. Вместо винтовок у нас палки.
17
Кузнецов послал разведчиков на выстрелы. Они гремели рядом с его базой. Бережнов же приказал сделать привал в распадке, выслал часовых на сопки. Три разведчика из банды Кузнецова нарвались на часовых – Лагутина и Лапушкина. Подняли руки вверх, были обезоружены и тут же доставлены на стоянку.
Бережнов сидел на пне и лениво очищал сапоги от грязи. Исподлобья посмотрел на бандитов.
– А, ты еще жив, Вальков?
– Как видишь, Степаныч, жив, живем. Это вы тут гремели? Прав оказался Кузнецов, мол, это почерк Бережнова. Мол, смелей командира он не знал.
– Живем, значит? Расстрелять! Вальков одно время служил у большевиков. Есть слух, что он и сейчас с ними вошкается.
– Устин Степанович! – упал на колени Вальков. – Побойтесь бога, это вы меня с брательником путаете. Он у Лагутина служил. А разве Лагутин не служил в милиции, да еще начальником?
– Служил, но служил по заданию нашей партии. Теперь он снова в наших рядах, снова с нами.
– Какой партии?
– Это не твоего ума дело! Всех расстрелять! Это шпионы чоновцев.
– Погодите, господин полковник, я ить тоже вас знаю, о делах ваших ведаю, вы тоже были и красным, и белым, теперь стали…
– Вы хотите сказать, бандитом?
– Может, и так, – смело ответил бородач. – Хоть Кузнецов и называет себя партизаном, но он и мы – обычные бандиты.
– Хм! А вы смелы. Как прикажете, расстрелять вас или повесить?
– А нам уже все едино, что расстрелянный – тлен, что повешенный – земля. Только чтобы без мучительства. Сразу, и нет тя.
– А ты что дрожишь как лист осиновый? – повернулся к третьему Бережнов.
– Жить охота, ваше высокоблагородие!
– Фронтовик?
– Был. Выжил. Теперь вот бегаю.
– Много убил красных?
– Много. Ежели что, то еще буду убивать!
– За что?
– Сам не знаю, за что. Кто почал убивать, того уже не остановишь. Да и вольная жизнь по моей душе. Только зря вы нам не верите. Мы ваши. Кузнецов послал нас, чтобы узнать, не вы ли пришли. Он ждет вас. Говорил, мол, ежели это Бережнов, то нам надо быть только вместе. Бережнову есть за что мстить красным: отец, побратим и другое. Бабу вашу недавно чуть не расстрелял Шевченок, да начальник из города остановил.
– Хорошо. Ты, Вальков, иди к Кузнецову, скажи, чтобы он тотчас же шел сюда, если хочет бить большевиков и разных комиссаров вместе. Эти останутся заложниками.
Вальков бросился в сопку. Забыл и о винтовке.
– Заложники! Да Кузнецову, ежели что, то плевать на нас, выручать не будет. Давно ужо пуля по нему плачет, – проговорил с тоской бородач. – О вас говорят наши, что вы бы не бросили. Да уж ладно, заложники так заложники. С вашего позволения, подремлю, – прилег бородач.
– Встать! Перед кем развалился? Встать и стоять смирно! – визгливо закричал Лапушкин. – Действительно банда, никакой дисциплины! Распустились! Господин полковник сделает вас солдатами.
Бородач вскочил, ошалело мигая белесыми ресницами.
– Стоять, пока не посинеешь!
– Прапорщик, отставить! Дисциплина будет, но не надо так сразу. Садись, отец. Расскажи, как ваши дела в банде?
– Э, что дела… Втянулся я в эту коловерть, теперь и сам не знаю зачем. Был богат, яковлевский я, мельничонка была, то да сё. Отобрали. Забунтовал. Кузнецов подобрал. Теперь хожу за ним, как бычок на веревочке, а в обрат путя нету. А кто не пошел за этим дезертиром, тот живет себе припеваючи, снова, коль есть деньга, ставят мельницы, торгуют. Пропал я. Поликарпов меня дразнят. Вот теперь вы сюда пришли, будто из-за границы, значит, власть над нами возьмете, снова будем резать и жечь. А долго ли? Может, еще это лето побулгачим, а потом нас прижмут. Это уж как пить дать, прижмут.
– Не прижмут. Японцы вот-вот выступят, к ним на помощь пойдут англичане, французы, и сковырнем Советы и большевиков.
– Хэ, полковник, господин полковник, много таких сковырщиков находилось, да все уже в нетях числятся. Не морочьте только мне голову. Скажите уж, что зудит рука, хочется еще насолить комиссарам. А большего нам не сделать.
– Как вы смеете такое говорить господину полковнику? – закричал Лапушкин.
– Да не визжи ты, малец! Твой поросячий визг мне не страшен. Ежли ваш командер не дурак, то он поймет, что и почем. А ежли дурак, то что с дурака взять! Вона, вас горсточка. На один бздык не хватит. Что вы могете сделать?
– Вы красный, я вас убью! – надвинулся Лапушкин.
– Да не стони ты, прапорщик, аль как там тебя. Красный! Я такой же красный, как ты комиссар России. Ежли говорю, то говорю правду. Разве белый не может говорить правды?
– Прапорщик, не мешайте выговориться человеку. Садитесь и слушайте! Так вы считаете, что мы напрасно пришли на помощь русскому народу? Пришли спасти от большевиков?
– На помощь русскому народу! Да плевать тот народ хотел на вас и на нас. Ему надобен мир, работа по сердцу. А от большевиков его спасать нечего, большевики что могут, то и дают народу. Правят будто с умом. Ежли так же будут править, то скоро Россия будет купаться в птичьем молоке. Народ! Сунулись мы лонись в Ивайловку, а нас мужики дрекольем встретили, мол, хватит. Спасали, помогали, а больше – ша! Метнулись к каменским староверам, те уже встретили с дробовиками. Тоже сказали, что уходите хоть к черту на куличики! Дали от ворот поворот. Вот тебе и русский народ! – надрывно выкрикнул бородач.