Варвара Михайловна вспыхнула:

— Ну, ты всегда найдешь доводы. Разве ты когда признавал себя неправым? Это я «неразвитая», «рабыня чувств»… ты ведь непогрешимый. «Долг. Ответственность»! — передразнила она мужа. — Заладил. А любовь? Ее место на запятках? Она лишь служанка высоких понятий?

— Этого я не утверждал. Но когда перед нами действительно л ю б о в ь, а не увлечение, в спешке принятое за любовь. Кто кинет камень в любовь подлинную? Однако я не могу поверить, что кассирша из «Октября» для Горбачева… не могу. Оправдывать же чувственность считаю противным своим убеждениям.

Слушая мужа, Варвара Михайловна обращала внимание не только на его слова, но и на тон голоса, на движения рук. Она считала Андрея образованнее себя, умнее, привыкла внимать его советам и не сомневалась, что он во всяком споре найдет убедительные доводы! Вот от души ли он говорит или «умствует»? Малейшая фальшь в глазах, в тоне, в жесте выдала бы его с головой.

— Полюби я сейчас другую, — продолжал Камынин, — я бы посчитал своим долгом побороть в себе это чувство во имя семьи, ребенка, тебя… в память счастья, которое испытал.

Весь вид у Андрея Ильича был такой, что жена ему поверила. Она притихла, шла медленно. Ее несколько порыжевшие ресницы были словно пристыженно опущены, белый отложной воротничок оттенял нежную смуглость шеи, левая, почти коричневая рука нервно растирала сорванный лист орешника.

Легкая тень побежала по деревьям, траве: серебристо-грифельное облачко заслонило солнце, пропуская, как сквозь сито, голубоватые, пушистые лучи. И вдруг посыпал теплый, косой, частый дождь. Капли, сияя на лету, шлепались о листья, разбивались о дорожку. Вокруг дружно, весело зашуршало, зашумело. Однако по-прежнему трепетал свет на иглах елей, на крепких белотелых стволах берез; в чаще свистели, перекликались птицы. Крупная капля сбила пролетавшего шмеля, он закрутился, исчез в живой, сверкающей водяной паутине.

— Ой! Что это? — воскликнула Варвара Михайловна и подняла кверху лицо. — Дождь! Замочит, бежим в лагерь.

— Слепой, — сказал Андрей Ильич и тоже посмотрел на облачко. — Сейчас пройдет.

И действительно, дождь мгновенно прекратился, и вновь стало тихо. Ярче засияло выглянувшее умытое солнце, кисейная тучка, меняя очертания, уплывала за лес. Вокруг все было мокро, сочилось, шелестело каплями, дивно сверкало. Сильно, пряно, душисто пахла освеженная зелень, ярче блестел мокрый золототысячник, алели звездочки гвоздики, и даже, казалось, голосистее вызванивала иволга. Варвара Михайловна поправила закапанную прядь волос, вытерла щеку и вдруг тихо, искушающе спросила мужа:

— А ты меня любишь?

Он выдержал ее взгляд.

— Люблю.

— И веришь мне?

Ответить на это было почти невозможно. Андрей Ильич нашел в себе силы:

— Конечно.

И, не оглядываясь, есть ли кто поблизости, привлек жену, крепко поцеловал. Как хотелось Андрею Ильичу сделать ей больно: стиснуть плечи, чтобы остались синяки, грубо встряхнуть, даже ударить. Он ночи напролет мучается понапрасну, а она здесь «загуляла» с техником. И никогда еще он не испытывал к Варе такой мучительной, сладкой привязанности. Может, она опоганена другим? Может, она наполовину потеряна, чужая? Все равно она до боли желанна, до умопомрачения дорога. «Я ей должен верить», — подумал Камынин с чувством, близким к отчаянию. Варвара Михайловна, поддавшись настроению, почти искренне ответила на поцелуй, прижалась к груди мужа, но никакого волнения не ощутила.

Полчаса назад ей казалось, что сейчас все раскроется и она будет уличена в присутствии самого безобидного и страшного свидетеля — сына. По некоторым взглядам мужа, по желчи, прорывавшейся в голосе, она догадалась, что Андрей подозревает об ее отношениях с Молостовым. «У него много выдержки», — холодно, отчужденно подумала она.

— Мамочка! Папа! Мама! — раздался пронзительный крик где-то сбоку. Куст бересклета закачался, роняя брызги, и на дорожку выскочил Васятка. Глаза его радостно блестели, красный пластмассовый поясок сбился набок, несколько дождевых капель темнело на блузке, левая коленка была расцарапана. Лицо Варвары Михайловны просияло:

— Где ты пропадал, мальчунька мой? Намок?

— Там! Скорей! — показал Васятка пальцем на кусты.

— Что такое? Да у тебя кровь на ноге, — испугалась мать.

Мальчик не обратил внимания на ее слова.

— Скорей. Я нашел птичачий домик.

И вновь исчез в кустах.

— Никогда не видел его таким взбудораженным, — заметил Андрей Ильич. — Вырвался из города на природу и ошалел.

Своего сына родители нашли возле пушистого, окропленного слепым дождем куста черемухи с искусно спрятанным внутри небольшим гнездом. Андрей Ильич поднял мальчика на руки, чтобы ему лучше было видно.

Внутри гнезда лежало три сухих янтарно-рыжеватых, в крапинку яичка. На ближайшей осинке с ветки на ветку очень возбужденно перепрыгивала небольшая птичка в бурой шапочке, часто, тревожно покрикивая: «Кэк, кэк, кэк». Вскоре появилась вторая, чуть покрупнее, и стала носиться близко от людей.

— Тут птичка жила, да, папа? — сказал Васятка. — Она улетела, давай теперь возьмем ее яички играть?

— Зачем разорять гнездо? — серьезно проговорил Андрей Ильич. — Так хорошие люди не делают.