Вновь, не дождавшись ответа, Андрей Ильич замолчал. Глаза жены блестели тускло, как у больного человека. Варвара Михайловна сидела, безвольно опустив руки, лицо у нее от зеленого абажура казалось совсем бескровным, веки были полузакрыты, и во всей фигуре чувствовалось что-то сломанное, потухшее. То ли она словно одеревенела, то ли очень устала и засыпала сидя.

— Что ж ты молчишь? — спросил Андрей Ильич с некоторой тревогой.

— А?

— Ты… что с тобой?

— Сейчас, сейчас.

Она очнулась и с большим усилием приподняла веки. Зрачок у нее был маленький-маленький. Андрей Ильич быстро и нежно взял руку жены и поцеловал. Варвара Михайловна по-прежнему не шевельнулась. Он еще раз горячо поцеловал ее руку. Из глаз молодой женщины медленно выкатилась крупная слеза и поползла по щеке. Андрей Ильич опустился к ногам жены, уткнулся лицом в ее колени, и она слабо погладила его по редеющим волосам на макушке. Ему стало бесконечно приятно.

— А разве, Андрей, это не любовь? — тихо, чуть слышно сказала она. — То, что я с вами.

— Я очень был расстроен и думал только о себе, о сыне.

— С кем не бывают испытания? — тем же негромким голосом продолжала она. — С одним в работе, с другим в честности, а вот со мной… Мы с тобой полюбили друг друга, у нас создалась семья, но могло же и этому наступить испытание? Даже в самую хорошую погоду выпадает дождь… слепой дождь. Помнишь, брызнул, когда ты Васятку мне в лагерь привез? Вот и у меня. И счастлива была, и тебя любила, а вдруг нашла тучка. Но, видишь, погода не переменилась. — И она оглядела квартиру, как бы говоря: «Все осталось прежним».

Он указал пальцем на огурцы, пробормотал:

— Видишь эти коричневые пятнышки на шкурке? Следы слепого дождя. Гнить начали.

— И все-таки огурцы уцелели? Конечно, я виновата. Очень виновата. Ты ведь всегда прав… — Голос Варвары Михайловны слегка дрогнул при воспоминании о старых нерешенных спорах. — Думаешь, мне было легко встретить в жизни второго мужчину и перебороть любовь? Меня не квартира удержала, не твоя персональная машина, — вы с Васяткой, семья. Не все же человеческие характеры одинаковы? Ну, я легкомысленнее тебя, что с этим поделаю? Что, скажи? Ты опытнее, смотрел бы раньше, если тебе не подхожу. Грязная, да? Какая есть. Ты свободен, можешь найти более достойную.

— Я был неправ, Варенька. — Камынин виновато, нежно стал гладить руку жены. Ужас, ужас! Что он наделал? Не удержался от мстительных упреков, идиотских рацей. Неужели мы и в трагические моменты не застрахованы от глупостей? Андрей Ильич уже не раз замечал: человек терпит невероятные трудности, неудачи, срывы — и не пикнет, лишь бы выдюжить. А добьется, — казалось, только бы радоваться, ан сдает, срывается.

— Вот ты говоришь, за красотой я гоняюсь, — не слушая его, продолжала Варвара Михайловна. — Как не стыдно? С твоим тактом, чутьем и это говорить. Помнишь, ревизор из Москвы приезжал? Вот уж красавец: глаза черные, высокий… шоколадные конфеты мне все дарил. У меня он только смех вызывал: томный, как баран. А встретился Молостов, и сама не знаю, что произошло. Ну, теперь я на себе испытала, сколько горя стоит разрыв. Только сейчас поняла твои слова: «Любовь всегда активна. Вступить в брак — еще не значит получить ордер на вечное счастье. Счастливую семью надо уметь отстоять». В деревне я себя окончательно проверила: мне нечего больше искать. Ты и Васятка для меня дороже всех.

Камынин несмело поцеловал ее в шею.

— Полно, дорогая. Мне казалось, что только мы, Васятка и я, обойдены, оскорблены. Понял: тебе, может, было еще труднее. Я вообще во многом виноват: закрылся в служебном мирке, оставил тебя наедине с кухней. Обещаю: больше такого… а ты одергивай меня чаще, ладно? Ну, прости, славная. Прости. Давай никогда об этом не вспоминать.

— Никогда? Забудешь и пятнышки на огурцах?

Он добро и утвердительно улыбнулся.

Сперва Андрей Ильич хотел рассказать, как страдал, мучился последние два месяца, однажды ночью думал, что сойдет с ума. Он подавил это желание: сейчас не время. Осторожно подняв жену, он повел ее в кабинет.

— Устала?

Она кивнула.

— Иди усни, родная, ты совсем измучилась. А я немного поработаю. Материалы по трассе готовлю облисполкому. Ступай, ступай.

С порога обернувшись к мужу, Варвара Михайловна прочувствованно сказала:

— Спасибо, Андрейка, что помог мне тогда, в трудную минуту: Васятку привез, поздравил с днем помолвки. В общем…

Она улыбнулась ему еще мокрыми глазами и подставила для поцелуя теплые мягкие губы, соленые от высохших слез.

Работать Андрей Ильич сразу не мог. Он должен был собраться с мыслями, обрести равновесие. Где-то в глубине души он понимал: то, что произошло с женой, в какой-то степени естественно, закономерно. В молодости он читал, что полюбить можно только раз в жизни. Но разве мы женимся на тех девушках, которых полюбили впервые? Да и что такое вообще первая любовь? Когда она бывает? Уже в седьмом классе он завел себе прическу «политика», писал записочки Нюсе Кукиной, ходил с ней в кино, в темноте держал за руку и совершенно пропадал от молчаливой любви. Разве он тогда не мечтал о женитьбе? На третьем курсе института Андрей Ильич собирался сделать предложение совершенно другой девушке — студентке Харьковской консерватории. Они назначали свидания, целовались, и в тот год он был убежден, что Лара Вальцева лучше всех на свете и предназначена ему судьбой. Но Лара вдруг вышла замуж за дирижера, Андрей Ильич хотел застрелиться и… расписался в загсе со своей нынешней женой. Теперь он считал, что именно Варя Прошникова его настоящая любовь. Разве он хоть раз на протяжении всех лет был неискренен в своем чувстве? Где же гарантия того, что и после регистрации брака нельзя полюбить, безрассудно увлечься другим человеком? Так, собственно, и случается почти в каждой семье. Но далеко не всякие семьи распадаются, и это тоже вполне естественно и закономерно. Вступает в строй чувство привязанности, укрепившейся любви, долга перед семьей, обществом. Андрей Ильич лишь не ожидал, что это проявится именно у его жены, да еще — как ему казалось — в такой сильной форме. Но что толковать: бывают и худшие концы. Если даже у Варвары роман с Молостовым протекал бурливее и она кое-что утаила, он, Андрей Ильич, все равно бы ей простил. Жена вернулась, и он верил, что их любовь выдержала это страшное, тяжелое испытание.

Долго сидел он над бумагами, сводками, но так и не взял в руки карандаш.

Давно закончилась уборка колосовых, всякой огородины, на деревенских гумнах выросли желтые скирды. В лесу зарделась калина; березка первая стала ронять свои восковые листья, потускнел последний цвет крушины, тронутый багрянцем клен уже свесил разъединенные парочки крылаток, ожидая, когда ветер сорвет их и разнесет по воздуху.

На полях возле селений, где еще остались копны овса, целыми стаями кочуют рябенькие, рыжие тетерки, черные, тугоперые косачи с кровавыми серьгами. Средь редеющего кустарника осторожно пробирается лиса, чутко ловя длинным носом все запахи, и кажется, что ее пушистый хвост сыплет искры, от которых золотеет, загорается вокруг листва. Погода стоит сухая, ясная. На полянах в холодном солнечном пригреве пахнет мхом, прелью, последними осенними грибами опенками — чудесная пора. В маленьком сине-студеном озере, с уже опустившейся на дно ряской, тихо плавают опавшие листья, черенком кверху — точно маленькие ладьи. Ярко, маслянисто отражаются в тяжелой воде облака, опрокинутые верхушки деревьев.