И тут Мохов прибавил, словно для того, чтобы исправить допущенную оплошность:

— И в этой работе мы очень на вас надеемся.

У Марины появился серьезный соблазн съязвить: «А может, вы теперь как-нибудь сами обойдетесь?» — и вполне возможно, она бы его претворила в жизнь, если бы в палату не вошла медсестра и не объявила строгим голосом:

— Обход. Посторонних просят удалиться.

И так посмотрела на Мохова, что даже если у последнего и были сомнения в том, что он посторонний, то они тут же развеялись. Он послушно вскочил со стула, но, прежде чем удалиться, трогательно пообещал:

— Я подожду в коридоре.

Едва он скрылся за дверью, в палате возникла вчерашняя старушенция с холодными костлявыми пальцами, от которой Марине опять досталось ничуть не меньше, чем накануне. Она ощупала сбитый Маринин локоть, немного полюбовалась замазанным зеленкой коленом, поинтересовалась, не тошнит ли ее, не кружится ли голова, получив отрицательный ответ, буркнула: «Тогда вам нечего у нас делать» — и, потеряв к Марине всякий интерес, занялась более достойными ее внимания пациентками.

Марина послушно слезла с кровати и вышла в коридор, одну из стен которого подпирал плечами Мохов, растерянно глянула на него и спросила:

— А вещи… Где мои вещи? За страхами и переживаниями она совершенно позабыла о собственной сумке, которую убийца Валентины Коромысловой загрузил в багажник своей машины.

— Вспомнили наконец, — осклабился Мохов. — О чужих беспокоились, а про свои запамятовали. — И успокоил:

— У нас они, у нас, не волнуйтесь.

В коридоре появилась старая докторша, которая понеслась было в следующую палату, но с полпути вернулась, чтобы перекинуться парой фраз с Моховым. Разговор этот был посвящен исключительно Марине.

— Можете забрать свою протеже, — доложила она. — У нее нет ничего такого, из-за чего стоило бы держать ее в стационаре. Синяки сойдут, и будет как новая, — кивнула она в Маринину сторону. У старухи был специфический юмор, свойственный людям практичным и напрочь лишенным малейшего намека на сентиментальность. Честно говоря, такой юмор Марина не очень-то понимала.

— Спасибо вам, — Мохов раскланялся со старухой и за себя, и за Марину.

А та снова рыпнулась и снова остановилась:

— Врачебное заключение готово, можете взять в ординаторской.

На этот раз она, видимо, сочла свою миссию выполненной до конца и, несомненно, удалилась бы, не задержи ее Марина своим неожиданным вопросом:

— Скажите, пожалуйста, а как себя чувствует Шаповалов из реанимации?

— Немного получше, — бросила на ходу врачиха, которую Маринин интерес к избитому до полусмерти фотографу нисколько не удивил, чего нельзя было сказать о Мохове.

— У вас и здесь знакомые появились? — осведомился он полушутя-полусерьезно.

— Этот знакомый вам еще понадобится, — хитро блеснула глазами Марина, с удовлетворением замечая про себя, что бедняга Мохов и не подозревает, сколько козырей терпеливо дожидаются своего звездного часа в Маринином кармане.

В своем кабинете Мохов первым делом открыл форточку. Вторым — выставил из-за стола Маринины вещички, обронив:

— Проверьте, ничего не пропало? Марина расстегнула «молнию» на дорожной сумке, торопливо осмотрела ее содержимое и вздохнула:

— Похоже, все на месте.

— Похоже или на месте? — въедливо уточнил Мохов.

— На месте, — отчеканила Марина.

Мохов почесал затылок:

— Тогда пойдем дальше… Надо вас куда-нибудь устроить. Путевка у вас, как я понимаю, закончилась, а вы нам еще понадобитесь.

— Стоп, во-первых, моя путевка еще не закончилась, — возразила Марина, — а во-вторых, во-вторых… — Она хотела сказать, что формулировка «вы нам еще понадобитесь» не очень ее устраивает, но не успела, потому что Мохов ее перебил:

— Ах, путевка еще не кончилась? Вот и отлично! — Сначала он довольно потер руки, а потом сделал озадаченное лицо:

— А чего ж вы тогда уезжать собрались?

— По личным обстоятельствам, — буркнула Марина, которой совсем не хотелось распространяться о каперанге. И спохватилась:

— Можно мне домой позвонить? По межгороду, в Москву?

Мохов подвинул на край стола телефонный аппарат и предупредил:

— Только покороче, а то у нас в бухгалтерии такие мегеры сидят…

Марина клятвенно пообещала быть образцом краткости и дрожащей рукой набрала московский код и домашний номер.

Трубка отозвалась без промедления, и Петькин голос, такой родной и ясный, словно Марину с сыном разделяли не две тысячи километров, а всего лишь несколько шагов, произнес:

— Слушаю…