— Голова всему начало, — согласился Степка. — Повезло нам. Таких командиров, как Чапай, наверное, даже в древности не бывало. Не чета каким-нибудь там генералам!

— А я, братцы, про одного генерала песню знаю, — вступил вдруг в разговор шустрый Ванюшка Шапошников, который славился полнозвучным тенором и потому считался незаменимым запевалой в роте. — Дед эту песню с турецкой войны привез.

— Спой! — попросил, сверкнув узкими глазами, круглолицый крепыш Петька Козлов, страшный охотник до пения.

Когда-то он дискантом пел на клиросах в сулакской церкви, но поп назвал его голос козлетоном. Петька разозлился, сказал попу, что тот опиум народа, и подался в переписчики сельсоветских бумаг. «Был певцом, стал писцом», — посмеивались над ним дружки-приятели. Но долго смеяться им не пришлось: из всей мальчишеской компании именно его, четырнадцатилетнего Петьку Козлова, зачислили в чапаевский полк. Повезло же!

— Ну спой, чего тебе стоит! — пристал он к Ванюшке, голосу которого давно тайно завидовал. — Спой, а то я про попов и жуликов знаю разные песни, а про генералов — ни одной.

— Ладно. Я не такой жадный, как у судакского попа певчие. Дарю генеральскую!..

Ванюшка одернул потрепанную тужурку, поправил картуз и, вытянув шею, запел.

— Забористая штука, — похвалил Петька со знанием дела. — Под такую и маршировать можно. Жаль, про белого генерала…

— А мы генерала выкинем, а на его место Чапаева поставим. Как?

— Что ж, попробуй!

Ванюшка затянул то же самое, но с именем Чапаева:

Петька принялся подпевать. Запели и другие ребята.

— А что, получается! — возликовал Петька и толкнул в бок Булычева Луку. — Чего молчишь, Жар-птица?

— Спела б рыбка, да голоса нету…

Песню рота освоила с ходу.

Скакавшие мимо кавалеристы придержали коней и стали прислушиваться. Ванюшка глянул на них и осекся. Потом и другие, завидев во главе эскадрона Чапаева, смолкли.

Худощавый загорелый Чапаев крепко сидел на золотисто-рыжем донском жеребце. Края мохнатой черной бурки, свисавшей с плеч, доставали до шпор, укрывая поджарые бока лошади. Норовистый конь играл под седоком, бил копытами. Чапаев натянул поводья, приструнил жеребца, спросил громко:

— Ну, чего замолкли? Аль Чапая заробели? Так он же не черт рогатый. Черт от песни бежит, а Чапай на песню. — И обернулся к конникам: — Правильно я говорю?

— Да-а-а-а, — раздалось согласно.

— Ну так пойте! Мне, признаться, почудилось, будто и меня поминают в песне. — Чапаев примял на голове папаху, повернулся к строю лицом: — Ну так как же вы меня окрестили? Запевай, кто самый горластый!

Петька двинул плечом Ванюшку Шапошникова:

— Давай. Чего уж…

Ванюшка втянул в себя воздуха побольше и, выпятив грудь, рявкнул:

— Э-э! Стой! — оборвал песню Чапаев. — Не желаю с генералом в одной компании. Не пойдет, давай по-другому.

Шапошников не растерялся и тут же сочинил новое начало:

— Не совсем складно, но ничего, сойдет! — сказал Чапаев. — Значит, «веселил своих ребят», говорите? Н-да. Пошутить я, конечно, не прочь. Особливо, когда свободен. В бою не до шутки. Тут, брат, победу живее хватай за хвост и в нашу сторону перетягивай… Верная песня! А дальше в ней что?

Вдохновленная чапаевской похвалой, запела вся рота. Даже охрипший Лука стал подтягивать. Петька Козлов одернул его:

— Поешь — хорошо, а перестанешь — еще лучше. Заткнись.

— Сам заткнись! Твоим козлетоном только молитвы петь… — И Лука, стараясь перегорланить Петьку, стал петь вместе со всеми:

Когда рота допела до конца, Чапаев буркнул:

— Мрачновато что-то… Тягомотина. Волком взвоешь от такой песни. Солдату не о смерти положено думать, а о победе! Ясно? Иначе что же получится? Один нос повесит, другой, а третьего, глядишь, на кислятину потянет. А тут — вражья пуля. Кислой миной ее не вспугнешь. Солдата-орла храбрость красит. А значит, и песня ему нужна ядреная, такая, чтоб белым генералам тошно сделалось!

Сказал это, пришпорил коня, поскакал в степь вместе с эскадроном.