О нет, трусости Саша ему никогда не простит!

Михаил Алексеевич, однако, выглядел спокойно и твердо.

— Простите, Василий Никифорович, — ровно произнес он, — весть о тяжелой болезни канцлера сбила меня с толку. Я намерен просить руки Александры Александровны.

— Ах, ты намерен, — прорычал дед. — Ну что же, проси. Только знай, лекарь, двадцать два года назад, в ночь, когда на пороге моего дома появился незнакомец с укутанным младенцем на руках, я дал себе зарок, который терзал меня все это время. Я пообещал исполнить любую просьбу человека, принесшего мне внучку. Да вот незадача: человек тот бесследно исчез из столицы, и сколько бы я ни искал его, все было тщетно. Неисполненный зарок жег меня изнутри до того дня, пока я не обнаружил пропажу прямо в своей усадьбе. Так вот, проси, — его голос зазвучал громко, торжественно, зло, — и помни, что я выполню только одно твое желание. Чего ты жаждешь сильнее: найти своих сыновей или взять в жены мою внучку?

Михаил Алексеевич отшатнулся, глаза его стали совершенно дикими, темными, больными.

И Саша не выдержала этой насмешки над тем, кто и без того так много страдал.

— Да как вы можете, — закричала она, шалея от ярости, — да как вы только придумали такой выбор! Откуда эта жестокость?

— Александра Александровна… — растерзанный Михаил Алексеевич все же нашел в себе силы постараться ее урезонить: — Вам же дурно сейчас станет, не нужно так волноваться…

— Не нужно? Я никогда, никогда не встану между вами и детьми вашими! И деду не позволю вставать. И никогда вы более не станете никого и ничего терять!

Тут Саша поняла, что и правда задыхается, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, и спасительная мысль молнией сверкнула в голове.

— Ах, — пролепетала она и запрокинула голову, обмякая на стуле.

— Вот так театр, — крякнул дед, — Саша, я не верю в сей фарс!

— Александра Александровна слишком туго затянута, — озабоченно сказал Михаил Алексеевич, подхватывая ее за плечи и уберегая от падения. — Неудивительно, что вот-вот потеряет сознание. Следует уложить ее в кровать и позвать служанку, чтобы позаботиться…

— Потеряет сознание? — тут дед наконец переполошился. Саша уж было решила, что напрасно она дурака валяет.

Более всего на свете ее родные пугались, когда она болела, — уж очень свежи были воспоминания о том, какой слабой Саша пришла на свет.

Дед тут же подхватил ее на руки — силы в нем по-прежнем было немерено, — понес куда-то, а Саша дышала тихо-тихо, с трудом успокаивая бурлящую кровь.

Мерзко, отвратительно, невыносимо повел себя старый атаман!

Разве любовь не должна нести радость и утешение? Отчего люди заставляют страдать друг друга безо всякой на то причины?

Только подумав об этом, Саша ощутила, как слезы покатились из ее закрытых глаз, дед тут же негромко ругнулся и уложил ее на что-то мягкое. Провел шершавыми пальцами по мокрым скулам.

— Ну только не реви, — взмолился он покаянно. — Что же сразу реветь-то! Проверить твоего лекаря надобно было? Надобно…

Тут Саша зарыдала уже в полный голос, уткнувшись носом в подушку. И не потому, что хотела разжалобить деда, а потому, что знала: отныне вопрос, кого выбрал бы Михаил Алексеевич, станет мучить ее до конца дней.

— Будет-будет, — ворчливо пророкотал дед, — я позову кого-нибудь. Пусть тебя переоденут.

— Да не надо кого-нибудь, — Саша слепо вцепилась в его руку, не позволяя сбежать.

Он снял с нее парик, дернул за усы, отклеивая их, погладил по голове.

— Ты подумай сама, девонька, между вами ведь пропасть. Он же по годам мне ровесник, Саша! Не противно тебе? Ты на оболочку-то не смотри, ты внутрь глянь! Внутри-то, Саша, старик.

— Ничего и не старик, — тут она села, утирая слезы, притихая, и на нее немедленно напала икота. — Вы не понимаете просто… просто… я все равно…

— Все равно ей, — дед покачал головой. — Представляешь, что отец твой скажет?

— А вы отец отца моего! Усмирите его!

— Вот тебя легко ли усмирить? И Сашка такой же! Все мы одной бешеной породы.

— Ну тогда я с папой сама справлюсь. Вы, главное, не мешайте!

Он вздохнул: тяжело, устало, расстроенно.

— Ну вы же сами меня ему предлагали, — напомнила Саша, — теперь-то что?

— А теперь мне жалко тебя, блаженную. Ведь не пуговицы берешь, мужа! А ну как всю жизнь себе изломаешь?

— Ну, тогда вы найдете способ избавить Александру Александровну от обузы ее, — вдруг раздался голос Михаила Алексеевича. Саша взвизгнула, вообразив себе, какое удручающее зрелище собой представляет — опухшая, зареванная, икающая, — и закрыла лицо руками.

— И найду, — угрожающе произнес дед.

— Я принес вам воды, — кажется, Михаил Алексеевич приблизился к дивану. Они в одной из малых гостиных, сообразила Саша. Звуки музыки здесь были громче, надрывались скрипки. — Пейте маленькими глотками.