— Кару? — лекарь сдавал карты и слушал ее, кажется, с превеликим удовольствием.

— Мою лошадь.

— Как можно было дать невинному животному такое имя?

— Видели бы вы ее в молодости, кара небесная и есть. Я с нее слетала так часто, что полгода ходила вся синяя. Но знаете, что в этой истории самое любопытное? — Саша взяла свои карты и посмотрела в них без особого интереса. Играла она без всякой расчетливости, следуя сиюминутным порывам. — После того как отец одолжил Кару той купчихе, Изабелла Наумовна неделю из своей комнаты не выходила! — торжествующее сообщила она и пояснила, заметив его молчаливый вопрос: — Это моя третья гувернантка. Повар Семенович зовет ее приживалкой. А вы что же, рассорились со своей женой, поэтому так разволновались?

Саша спросила — и тут же прикусила язык. Права кормилица Марфа Марьяновна, бестолковая она девка, совсем беда бедовая.

Однако в этот раз лекарь остался спокоен и недвижим.

— Как ты себя чувствуешь, Саша? — спросил он неожиданно. — Головокружение? Слабость? Картинки на картах видишь ясно?

— Да что это с вами? — удивилась она. — В пляс мне, пожалуй, еще рановато, но лежа в кровати я горы сверну.

— Как ты переносишь сильные треволнения? Падаешь в обморок? Начинаешь лить слезы? У тебя отнимаются ноги, колотится сердце, дрожат руки?

— Я ложусь спать, — проговорила Саша с глубоким недоумением. — Нет такой душевной смуты, с которой не справился бы добрый сон.

— В таком случае, весьма удачно, что ты уже в постели.

Лекарь бережно погладил ее по руке, выглядел он грустным, но решительным.

Саша совсем отбросила карты, понимая, что какой уж тут «дурак», когда у лекаря такое лицо.

— Нет, я не рассорился со своей женой, — ответил он наконец, — просто не видел ее уже более двадцати лет.

Неужели и она тоже сбежала с прощелыгой, едва не ляпнула Саша, но в этот раз сумела обуздать свой порыв и только уточнила благонравно:

— Как же это получилось?

— Я пленник в этой лечебнице, — просто сказал лекарь и улыбнулся, словно извиняясь за подобный конфуз.

— Более двадцати лет? — ахнула она. — Что же вы такого натворили?

— Помог появиться тебе на свет, — ответил лекарь совершенно спокойно. — Ты была крошечной, синей, и мне пришлось шлепать тебя по попе, чтобы ты начала дышать.

— Это какая-то шутка? — неуверенно спросила Саша, совершенно не понимая, как можно столь невозмутимо нести подобную околесицу. — А может, вы и вовсе умалишенный? Сбрендивший старик, который похищает юных девиц и рассказывает им небылицы?

— Не поздновато ли ты спохватилась, душа моя, — хмыкнул он. — Я тебя уже третий день лечу и кормлю, а ты только сейчас испугалась?

— Ах, это удар по голове сделал меня такой доверчивой!

— Похоже, ты и до удара была безалаберной.

— Да как вы смеете! — вспыхнула Саша и замолчала, опомнившись.

Это у нее от потрясения мысли не в ту сторону убежали.

— А моя мама? — спросила она, собравшись с духом. — Не была же она монашкой в самом деле?

— Видишь ли, у твоей мамы было многоводие, и она, похоже, плохо питалась, а носила она тебя тяжело. Твое дыхание едва прослушивалось, оно было слабым, прерывистым. Мне пришлось сделать операцию, чтобы спасти тебя. Но твою маму спасти не удалось.

— Понятно, — пробормотала Саша, ощутив такую боль в груди, будто ее пронзили шпагой. Она укуталась в одеяло, в одночасье замерзнув теплым летним вечером, и закрыла глаза, не желая ничего более слушать или знать.

До позднего вечера Лядова пролежала неподвижно, притворяясь спящей, но ее дыхание было слишком частым и поверхностным — как у людей, удерживающих себя от слез.

Гранин не беспокоил ее, занимаясь каждодневными своими делами, однако чутко прислушивался и не закрывал дверь в ее комнатку.

Она заговорила, когда он уже приглушил все лампы и собирался идти спать:

— А почему мама голодала? Папа что, накормить ее не мог?

Гранин вошел к ней и опустился в кресло возле постели:

— Я ничего не знаю о том, как познакомились твои родители, что меж ними было и как твоя мать была доведена до полного истощения.

— А что вы знаете? — вяло спросила она, не шевелясь.

— Эта была зимняя ночь, мы спали, когда послышались цокот лошадиных копыт и мужские голоса. Я быстро оделся и поспешил вниз, велел жене и детям оставаться в своих спальнях. Два здоровых лакея не стали даже стучать, сходу выбили дверь и внесли на руках бесчувственную женщину. Она была такой молодой…

— Вы знаете ее имя? — встрепенулась Лядова.

— Екатерина Карловна Краузе, единственная дочь великого канцлера.

Она нахмурилась, осознавая это.

— Канцлера? — повторила Лядова и порывисто села, с силой сжав его руки.

— Ну-ну, — пророкотал Гранин успокаивающе, — не следует так резко двигаться.

— Как это — канцлера? — не слыша его, взволнованно воскликнула она. — Отец говорит, что во всей империи нет человека омерзительнее! И это… Пресвятая Богородица, мой дед? И половина моей крови — его кровь? Да не ошиблись ли вы, мой милый лекарь?