– А если копнуть ещё глубже, то геноцид евреев окажется несомненно хуже, чем армян, – рассмеялся Аллан, – Ты не обижайся, Майк, я шучу.

– Колоссальный технический прогресс поставил на грань катастрофы само существование природы и человечества, – ляпнул Мило и почувствовал, что преподнёс сказанное слишком тривиально – никто и не отозвался.

– Кто сможет доказать мне, что живущие в нынешнюю, «более прогрессивную» эпоху, счастливее, совершеннее, чем люди предшествующих эпох? – спросил Фоззи.

– Ну, положим, тут ты перегибаешь, милейший Фоззи, – отозвалась Моника, – Взять нынешнего исламского фундаменталиста – человека явно из прошлого и, обременённого устаревшими понятиями, и человека будущего, ну хотя бы виновника нынешнего торжества? Кто совершеннее и кто живёт более полноценной счастливой жизнью?

– Ты несколько поверхностна и наивна в своих суждениях, Моника, уж прости меня за такое замечание.

– Не будем продолжать, чтобы не довести до раздора, леди и джентльмены, – сказал Арчи.

– Даже система наших выборов правителей путем голосования абсурдна в корне, – не унимался Фоззи, – Как может юнец в восемнадцать лет иметь равный голос с разобравшимся в жизни и политике человеком средних лет?

– Тем паче – Фоззи Морицем, – заржал Сидни.

– Да будет вам тут «пересыпать персики каперсами» подобно Джеймсу Джойсу, – выразительно сказал профессор, – Довольно. В конце концов, это мой день и я не хочу больше слушать разговоры на грани перебранки.

– Хорошо, босс, – улыбнулся Мориц.

– Когда юного Монтеня спросили, к какого рода деятельности он считает себя наиболее пригодным, он ответил: «Ни к какой. И я даже рад, что не умею делать ничего, что могло бы превратить меня в раба другого человека». Позже философ сказал, что ценность души определяется не способностью высоко возноситься, а способностью быть всегда упорядоченной. «Её величие раскрывается не в великом, но в повседневном».

Отличительным признаком мудрости философ назвал неизменно радостное восприятие жизни: «Кто ты?– Человек.– Откуда? –из Вселенной». Каково? А сказано-то было в шестнадцатом веке! – назидательно произнёс Арчибальд.

– При этом сам Монтень постоянно страдал почками и вряд ли мог действительно радоваться жизни, – добавил Фоззи, – Монтень невольно напоминает Дэвида Юма, который в восемнадцатом столетии заявил примерно так: «Я чувствую глубокое отвращение ко всякому другому занятию, кроме изучения философии и общеобразовательного чтения. Поскольку человек есть скорее чувствующее, чем рассуждающее существо, его ценностные суждения носят нерациональный характер».

– Это он лишнего хватил – «чувствующее, чем рассуждающее», – желчно проговорил Аллан, всё чаще припадая к пиву.

– Не нравится мне мой тёзка Юм, – вставил немногословный Дэйв, – Не серьёзно это – болтовня одна. Сразу видно, что он не учёный-естественник. Только рационализм победит. Не зря Конфуций говорил, что, мол, не важно есть ли Бог, или его нет. Не о том думать надо, не тем заниматься. Но народ везде горазд лишь на «Властелина колец» и прочую чушь пялиться, захлёбываясь читать маниакальный бред творцов стиля фэнтези.

– Вы, китайцы, известные рационалисты и прагматики. Во всяком случае те, кто склонился больше к Конфуцию, чем к Будде, – сказал на это Мориц, – Может ли настоящий китаец прочувствовать, что значит «трансцендентность»? Но насчёт «творцов фэнтези» не могу не согласиться.

– Как можно сказать про творение Джексона «чушь»! – возмутилась Бэсси.

– Творение, в первую очередь, всё же, Толкиена, – тихо вставил Майк.

– Да есть у вас тут режиссёры и поталантливей. Та же Джейн Кэмпион, – отмахнулся Фоззи, – Дэйв прав: и что все с ума по хоббитам сходят? Сам Конфуций бы осудил.

Некоторые почувствовали по скучающе-отсутствующему лицу босса, что пора расходиться. Кое-кому стало очередной раз грустно от того, что коллектив их не больно-то дружный. «А ведь все они не слишком любят друг друга» – подумал Мило.

5.

Время летело. Мило едва успевал что-то сделать для своей будущей диссертации за стремительно пролетающий день напряжённой работы «во славу совершенствования умственных способностей Homo Sapiens». Вездесущий профессор не давал отвлечься от дела ни на минуту. Наступало облегчение, лишь когда он не находился где-то под боком, а сидел, как было сегодня, запершись подолгу с, неожиданно прибывшим из Штатов, известным нейрохирургом Гудалом. Этот странный гость не желал общаться ни с кем из Лаборатории, кроме двух соотечественников и Дэвида. Прочие как бы не доросли мозгами. Проходил мимо с отрешённым видом, даже не здороваясь с лаборантами.