Ай! Скажу честно, что провалился я по всем фронтам, а столкнулся только с соседкой по ее этажу.

– О, Никитка! А ты тут какими судьбами?

– Алёнку жду, – как-то просто и честно выдал я.

– Так они же съехали. Теперь у них квартиранты живут.

– Как съехали? Куда? Когда? – я даже с лавочки встал, настолько ошалел от такой новости.

– Так после тринадцатого сразу. Андрей Княжин отмучался наконец-то, рак же у него был. Наташка тут в такое безумие впала, ой! Бабушка приехала, внучку и дочку забрала и в деревню к себе увезла. Теперь там живут.

Дальше из меня вырвалось только звучное матерное слово, на большее просто не хватило.

– Но Алёнка молодец, мать не послушалась. В Москву поступила, на бюджет, – и подняла указательный палец к верху, мол, смотри и учись, шпана дворовая.

– Поступила? А куда знаете? – почти с облегчением выдохнул я.

– Конечно знаю, баб Вера хвасталась девчонкой своей…

Короче, не зря я съездил и зря одновременно. Ведь теперь я только и думал, как бы так встретиться с Княжиной в столице. Пусть нечаянно и того хватит. А потом вновь от себя эти тухлые мысли гнал.

К чему встречаться? Я обречен! Навсегда!

И на парах сидел как в воду опущенный, не обращая внимания, ни на галдеж, ни на девчонок, что крутились рядом, ни на лучшего друга, что уже реально начал не на шутку переживать за меня. Теребил, расспрашивал, пытался разговорить, куда-то вытащить.

Все бесполезно. На все было в высшей степени фиолетово. На все, кроме Нее, той, что училась где-то в этом бесконечном муравейнике и даже не догадывалась, что я заживо по ней сохну.

– Что это? – перевел я глаза на новый рисунок Решетова.

К слову, парень рисовал мастерски, и, если бы не его предки, то далеко бы пошел, но они запретили Кириллу думать о творчестве и сослали добровольно принудительно в МГУ.

– Никита Соболевский, – ответил друг и ухмыльнулся, – похож?

– Ну спасибо, – отвернулся я, а потом снова посмотрел на рисунок, – а можешь добавить вот такое?

И я тут же нашел в телефоне нужную картинку.

– Не вопрос, – и уже к концу пар я смотрел на офигительно натуралистическое изображение.

– Круто, Решето, – потянул я.

– Не благодари, – пожал он плечами.

– Заберу? – спросил я и поднял на него глаза.

– В рамочку поставишь? – заржал Кир.

– Круче, – потянул я.

– Ты чо реально, Соболь? – аж задохнулся от восторга друг.

– Ну, а что бы нет? – неотрывно смотрел я на рисунок и понимал, что это, черт возьми про меня.

Ни убавить, ни прибавить.

– Ты реально гребаный псих, чувак, – похлопал меня по плечу Решетов и добавил, – погнали сразу после пар?

– Погнали, – кивнул я.

А уже спустя полтора месяца у меня на левом боку красовалась огромная красочная татуировка. Почти живая и на все сто процентов отражающая мою суть.

– Капец, ты маньяк, Соболь, – потирал подбородок Кирилл.

Я же ничего не ответил. Просто смотрел на рисунок и понимал, что да, друг прав. Я маньяк, псих и больной урод в одном флаконе. А еще я не могу жить без Алёны. Потому что то, что сейчас творилось со мной, не жизнь и даже не жалкое существование. Хуже. Намного.

Я ж и начал заниматься членовредительством и бить на теле цветные картинки, только чтобы заглушить сердечную боль, которая почему-то с каждым днем становится все сильнее и сильнее.

Какая сволочь сказала, что время лечит?

Наглая ложь! Ни хрена она лечит. Ясно? Только калечит сознание и заставляет творить сущую дичь.

Ну, например, идти в деканат и писать заявление на перевод в другой вуз, а потом слушать два часа как на тебя орет благим матом отец.

Пофиг! Совершенно!

Вижу цель, не вижу препятствий.

– Из-за бабы? – спрашивает неожиданно спокойно родитель, когда, видимо, совершенно задолбался брызгать слюной.

– Да, – как есть отвечаю я.

– Ой, дебил!

– Спорить не стану.

Он еще что-то там грозился, что машину отберет, квартиру, лишит карманных денег и возможности подработки. А я эти слова просто спустил в унитаз. Плевать. Алёна важнее.

И про себя только и мысли, что побыстрее бы уже. Побыстрей!

Хоть бы увидеть ее и умирать уже от счастья, а нет от тоски. Смотреть в ее глаза, полные ненависти, и хотя бы чувствовать себя живым, а не полуразложившимся, поеденным червями трупом, что пытается корчить из себя живого человека.