— Тяжелые здесь были бои?

— Бои были, были. Долго стреляли. Один день и одну ночь.

— Ну а потом?

— Потом пришли русские, а мы вышли в море. Мы взяли тогда много рыбы. Очень много рыбы. Весь поселок радовался. Все рыбаки. Потом, через два года, мы переселились на Хоккайдо. Так захотело наше правительство.

— Русский язык ты здесь выучил, Савада-сан?

— Да. Я много работал с русские люди, господин начальник.

— Не называй меня, пожалуйста, господином. У тебя господин — Ямомото. Мне только непонятно, как ты там, в машине, им командовал, ведь он твой хозяин?

— Зачем командовал? Машину смазать нетрудно. Я долго работал масленщиком, пока не стал механиком, двадцать лет.

— А он что делал в машине? В чем заключалась его работа?

— Он помогал. Когда поднимали порядки наверх, на палубу, он тоже помогал.

«Подсчитывать барыш», — подумал Земцев.

— Он твой хозяин, он клал в свой карман столько денег, сколько не зарабатывала вся команда, хотя он работал не больше вашего. У него есть еще шхуна, и там он берет деньги, и тоже больше, чем зарабатывает вся команда. А ты, Савада-сан, его покрываешь, не хочешь сказать правду. Он молчит, потому что боится потерять свою шхуну и свои деньги. А почему молчишь ты? Что ты боишься потерять?

Савада Цунэо долго молчал. Земцев уже не ожидал от него хоть что-то услышать. Но старик заговорил:

— Начальник, я прожил долгую жизнь и привык думать, что человек обязан помнить добро, даже очень маленькое добро, которое ему делает другой человек. И за это маленькое добро он должен платить большим добром.

— Правильно ты считаешь, Савада-сан, — согласился Земцев.

Старик продолжал:

— Как же я могу показывать против Ямомото, если он мне платит деньги, чтобы семья моя не погибла с голоду, держит меня, полубольного старика, механиком? Нет, за добро человек должен платить добром.

— Хорошо, Савада-сан. Скажи мне тогда, сколько раз тебя задерживали в наших водах за незаконный промысел?

— О! Я уже не помню, начальник. Но я здесь у вас частый гость.

— Тебя, Савада-сан, задерживали больше десяти раз, если мне не изменяет память. И ни разу тебя не судили, хотя имели все основания для этого. Ты знаешь, что полагается по нашему законодательству за умышленное нарушение границы и незаконный промысел. Разве то, что тебя отпустили, не добро, о котором ты толковал? И почему ты его не должен помнить, как помнишь добро своего хозяина?

Японцы закончили еду, убрали за собой, загасили костер и потянулись к шхунишке.

Поднялись и Земцев со стариком.

— Если ты до конца хочешь быть справедливым, Савада-сан, то помни не только то добро, которое тебе выгодней в данный момент помнить.

Старик ничего не ответил.

Назад они шли, когда солнце уже скатилось к горизонту и живописный курильский закат вставал из-за моря, из-за далеких призрачных островов, играя всеми оттенками золотисто-багровых тонов. Манипуляции света и тени на базальтовых выходах были каким-то волшебством, они вспыхивали и гасли, точно рукотворные звезды иллюминации.

Со всех сторон в Заводскую спешили промысловые суда, полные щедрого океанского улова. На сопке вспыхивали веселые огоньки манящего их поселка.

Земцев думал о том, что совсем скоро рыбная страда пойдет на убыль. В октябре поплывут над Заводской протяжные прощальные гудки уходящих судов, и некогда шумная, ярко расцвеченная по ночам бухта вдруг взгрустнет, пригорюнится, как человек в ранние осенние вечера. Потом лишь изредка завернет в бухту рефрижератор с камбалой, хеком или моллюском, или танкер, или пограничный корабль, и это уже будет маленьким праздником, и те, оставшиеся на берегу до будущей нескорой навигации, будут им несказанно рады. Наступит и у них, пограничников, небольшая передышка. И можно будет наконец съездить в отпуск к родным, показать бабке и деду Дим Димыча и попотчевать его где-нибудь на юге витаминами на весь предстоящий долгий год.

А пока надо распутать это дело. Обязательно его раскрутить, чего бы это ему ни стоило. «Мы еще посмотрим, у кого крепче нервы…»

Старику Савада Цунэо стало плохо, и Земцев срочно вызвал по телефону Заварушкина. Пока его ждали, случилось еще одно происшествие.

Грибков вместе со старшиной Скрабатуном сняли со шхунишки улов, отправили его на камбуз и проводили японцев в помещение.

Старику здесь сделалось плохо, он схватился за живот, и старшина Скрабатун тут же доложил об этом старшему лейтенанту Земцеву.

Потом Грибков прошел на камбуз, где японцы-повара разделывали доставленную ими из Горобца рыбу, и стал ждать: старшина распорядился захватить десяток горбуш для личного состава. Рыбу японцы разделывают красиво — филей сюда, голову туда, плавники — в третий чан: это для сасими, то для ухи, а это — вялить. Ножи-резаки мелькают быстро и ловко, как автоматы. Грибков невольно залюбовался их работой. Японец-повар шеф Вакамацу Кацуми, по прозвищу Вася, с задержанной месяц назад шхуны «Киэт-мару», предложил Грибкову поужинать, но он культурно поблагодарил Васю и вежливо отказался: «Аригато, Вася-сан, домо аригато!» «Кое-что по-японски мы тоже кумекаем!» Честно говоря, пища эта не по вкусу Грибкову. Едят почти все сырое — рыбу да рыбу, приправы то сладкие, то горькие, хоть на стенку карабкайся, горчица, правда, ничего с хренком — «васаби» называется. А блюдо есть такое — «хэ», лосось тушеный с луком и перцем, это вообще что-то страшное, однажды попробовал — рот закрыть не мог полсуток, повар молоком отпаивал. Лейтенант Логунов, тот это «хэ» так и называет — желудочная атомная бомба.