Стас, как всегда, прав. Самый серьезный и самый рассудительный человек среди нас. Оказывается, все так просто и понятно, стоит только спуститься с небес. Стас, ты мудр, как Минерва!

А все-таки обидно, что чудес на свете нет.

— Вы на заставу Рогозного? Тогда мигом на пирс — там ваш начальник загружает продовольствие. Шхуна скоро отходит. Спешите, лейтенант! В другой раз такого комфорта не будет. — Замначштаба пожимает мне руку и загадочно улыбается. — Считайте, что вам крупно повезло. Ваша застава хотя и на этом острове, но для нас как обратная сторона Луны…

На скоростях я прощаюсь с ребятами, гордый оттого, что первым отбываю к месту службы, прыгаю на ходу в попутную машину и мчусь в Южный на пирс.

Вечер. Сыплет бус — противный такой, мелкий дождичек. Пирс теряется в сумеречной хляби, точно в тумане. Ни бухты, ни поселка рассмотреть невозможно. Море угадывается лишь по ударам волн в сваи пирса и равномерному вдоху-выдоху, сопровождающему каждый такой удар. Дождь просачивается во все поры плащ-накидки, обволакивает тело сыростью. Уже битый час я торчу здесь в ожидании погрузки. Но не видно ни обещанного замначштаба транспорта, ни самого груза, вообще ничего не видно. Только голый пирс да неизвестно что охраняющий часовой. Все попытки наладить с ним контакт ни к чему не привели: устав караульной службы часовой знает туго.

Стемнело. Со стороны поселка и рыбозавода пробивается слабый, разжиженный свет, где-то неподалеку играет музыка. Наверно, в местном клубе «крутят» танцы.

Одиноко и неуютно. Чувствую себя прескверно. Не при деле. Точно рекламный манекен с витрины столичного военторга, выставленный за ненадобностью под дождь. Нелепей картинки не придумаешь! Нет, совсем не так я представлял свое вступление в должность.

Сплюнув с досады, отхожу к краю скользкого дощатого настила, покореженного колесами и траками, и, отвернувшись от часового, закуриваю. В душе закипает обида.

Сколько проходит времени, не знаю. Вдруг за спиной слышу шаги, и чей-то простуженный голос спрашивает закурить. Оборачиваюсь — передо мной незнакомый офицер невысокого роста, но шире меня в плечах и плотнее. Из-за плохой видимости лица рассмотреть не удается.

— Ого! «Ароматные»! С материка! — уважительно говорит незнакомец, аппетитно затягиваясь сигаретой. — Погодка, а? Черт бы ее побрал! А еще субтропики… Ждем?

— Ждем, — отвечаю с неохотой.

— Кого? — не унимается незнакомец.

— Да тут… капитана одного. Загулял, видно, в поселке. — «Ну и настырный малый, — думаю себе, — катился бы своей дорогой. И так на душе муторно…»

Незнакомец неожиданно умолкает. Потом после паузы говорит:

— Извините, тот капитан, который «загулял в поселке», это я.

Наступает моя очередь сконфуженно помолчать.

— Ну что ж, будем знакомы, — дружелюбно говорит он, будто ничего и не случилось. — Рогозный Николай Павлович. — И первый протягивает руку.

Ох и работнули мы в тот вечер! Никогда в жизни я не трудился с таким азартом и охотой. А бус, туман, промозглый колючий ветер — все эти мелочи бытия мы просто не замечали.

Мой начальник оказался общительным, свойским малым, к тому же человеком дела. Не успел он появиться на пирсе, как сюда невесть откуда сквозь дождь и туман потянулись машины, груженные всякой всячиной — картошкой, кирпичом, стеклом, соляром, — а со стороны бухты неслышно вынырнула и стала швартоваться у стенки какая-то посудина, видно, та самая шхуна, которую в штабе называли счастливой оказией. И все вокруг вдруг ожило, задвигалось, заспорилось, подчиненное твердой воле Рогозного, хотя тот и не руководил в обычном понимании, а, сбросив с себя плащ-накидку и портупею, сам вкалывал наравне со всеми. Лихо взметнув на плечи мешок с картошкой, он азартно выкладывал:

— Понимаешь, провозился я тут с «Черчиллем», мать его за ногу! Еле выбил. Зам по тылу ни в какую: не дам, говорит, и точка. Пирса у тебя на заставе нет, а на понтоне утопишь. А это тебе не игрушка, а дизель — больших денег стоит. Я тогда к бате: без «Черчилля», говорю, из отряда не уеду, хоть под арест меня сажайте. На заставе обещал — с каким лицом появлюсь? И вообще, до каких пор без электричества сидеть, товарищ майор, седьмой десяток Советской власти. В общем, языком плаката стал говорить. А что делать? А батя в ответ: «Хитрец ты, Рогозный, ну а если утопишь движок, «Черчилля» этого?» Что ж, товарищ майор, отвечаю ему, буду платить из своего кармана, поработаю маленько на электрификацию всей страны. Батя смеется: «Ладно, уговорил. Только просьба у меня к тебе, Рогозный, уезжай-ка ты побыстрей отсюда, а то весь отряд у меня растащишь…»

— Ага, вот как раз его, голубчика, и везут, — оживился капитан, разглядев в плотных сумерках пару слабо светящихся фар. — Отличный, скажу я тебе, этот дизель — «Черчилль»! Сто лошадок, а работает, мерзавец, как часы. — И он, радуясь, точно дитя, бросился навстречу машине, которая уже въезжала на пирс с драгоценным грузом…

Погрузка продолжалась почти всю ночь, и я чувствовал, как что-то во мне ломается, делится, и за той неведомой чертой, которая вот-вот исчезнет, канет в прошлое и наша беззаботная курсантская жизнь, и красивые праздничные парады, и увольнения в город, и вечера в пединституте, а останется со мной этот напористый капитан, пирс, бус, стосильный «Черчилль», 1000 литров солярки, 500 килограммов картошки, стекло, кирпич, гвозди и прочая мелочь, которая сейчас позарез нужна моей заставе. Словом, вся та романтика, которой мы вдоволь нашпигованы в двадцать лет, неожиданно для меня самого трансформировалась в эту обыкновенную, рядовую по своей сути ночную погрузку. Обыкновенную для всех остальных, для меня же исполненную наивысшего смысла. Я словно бы заново узнавал себя: что я за человек, что я люблю и что ненавижу, добрый я или злой, что я могу и чего не умею. Правда, еще довольно смутно, но я уже понимал: это и есть моя новая жизнь, то, о чем часа три назад говорил Стас.