Это началось год назад, когда он, забежав однажды среди недели из медресе домой, увидел у себя во дворе Зубейду, дочь известного в Коканде бая Ахмад-ахуна, проживавшего со своей большой семьей и несколькими женами в квартале Тарок-чилик.

Девушка разговаривала с матерью Хамзы, табиб-айи, объясняя, что отец послал ее за лекарством, необходимым его старшей жене Рисолат, матери Зубейды.

Для удобства разговора Зубейда откинула чадру, и Хамза впервые увидел ее лицо...

Его поразила гордая красота девушки. Какой-то странной и почти неженской значительностью были отмечены ее густые брови. Они были похожи на чуть приподнятые, но так и оставшиеся нераскрытыми крылья птицы. Печаль бровей отпугивала бы от себя, но внимательный взгляд доверчивых глаз как бы уменьшал глубину душевной тайны, обнадеживал в том, что крылья еще будут расправлены, что птица еще вспорхнет, вопреки тяжести своей тайны, и полетит, сокращая дорогу к своей разгадке.

И тем не менее душевная тайна, далеко спрятанная боль души была, и это укололо Хамзу в самое сердце. Он невольно сделал шаг к девушке, чтобы сказать, что поможет ей справиться с ее болью, но тут же остановился.

Смутившись, Зубейда наполовину закрыла лицо чадрой и, будто ища защиты у матери Хамзы, отступила за спину табибайи. И это стыдливое движение, наполненное естественной женской непосредственностью, настолько растрогало Хамзу, что он сразу проникся к девушке чувством огромной и почти братской доброты.

– Сынок, ты разве не узнаешь Зубейду, с которой вы вместе ходили к атин-айи?
– спросила Джахон-буви.

Хамза покраснел. Кровь прихлынула к его лицу и залила щеки румянцем. Ну, конечно, это же была та самая маленькая девчонка-соседка, на которую он бросал иногда робкие взгляды, когда сидел во время частных уроков грамоты, еще до поступления в медресе, в комнате атин-айи, знаменитой ученой женщины, разрешившей ему, единственному мальчику, приходить к ней на уроки после их встречи в доме старшей жены Садыкджана-байваччи.

– Здравствуйте, - краснея еще больше, почтительно поклонился Хамза.

– Здравствуйте, - тихо ответила девушка.

Смущение Хамзы передалось ей, но в нем совсем не было опасливой настороженности и пугливости. В ее смущении была все та же красота гордости, все те же тайна и боль души... и еще робкая и в то же время щедрая чистота девичества.

Она не стала закрывать лицо, она прямо взглянула Хамзе в глаза и улыбнулась...

Вздрогнули длинные черные ресницы. Потоки яркого теплого света распахнули широкую необъятную даль, за горизонтом которой лежало что-то единственно нужное и необходимое.

С того дня лицо Зубейды неотступно стояло перед Хамзой.

Оно незакатно светило ему. Когда оно исчезало, все меркло вокруг цветы, трава, деревья. Песня первого чувства звенела над головой, как голос жаворонка в небе. Большие белые облака, наполненные розовым солнечным светом, плыли над весенней землей в океане неба словно льдины, наконец-то вырвавшиеся из долгого плена зимы.

...Скрипнула калитка. Хамза открыл глаза. В розовой бархатной парандже во двор входила Зубейда. Навстречу ей уже семенила Джахон-буви.

Зубейда протянула старушке праздничный подарок.

– Поздравляю вас, табиб-айи!

– И вас поздравляю, доченька!.. Вай, да быть мне вашей жертвой, Зубейдахон! Проходите, прошу вас, садитесь на курпачу...

Усадив гостью на ковер, Джахон-буви начала хлопотать вокруг девушки: положила на дастархан чузму - тонкие лепешки, поджаренные на масле, насыпала на блюдо бугир-саки - шарики иЗ сдобного теста, вынутые из кипящего масла, принесла чайник.

Зубейда, сняв паранджу, сидела к дастархану боком, опершись о ковер одной рукой и слегка изогнув талию. Атласное платье туго обтягивало ее молодую фигуру. Нитки жемчуга повторяли очертания груди. Сверкали в ушах золотые серьги.

Фиолетовая косынка, кокетливо повязанная на голове тюрбаном, была окаймлена серебряными монистами и подвесками. Сладко замирала душа у Джахон-буви, когда смотрела она на дочь Ахмад-ахуна. Все отдала бы, ничего не пожалела, если бы пришла эта девушка к ней в дом невесткой.

Хамза, обогнув веранду, приблизился к дастархану, учтиво поклонился, сел на ковер.

– Поздравляю вас с праздником, мой школьный друг, - сказал он, расправляя полы халата.
– Рамазан-хаит в этом году, кажется, удался на славу. Много цветов и музыки, везде все очень красиво. Но с вашей красотой не может сравниться даже день хаит...

Зубейда опустила глаза.

– Пойду приготовлю маставу, - заторопилась на кухню Джахон-буви.

Зубейда проводила ее взглядом и повернулась к Хамзе.

Несколько минут они молчз смотрели друг на друга. И не было в мире слов красноречивее этих взглядов.

...С того самого дня, когда дочь старшей жены Ахмад-ахуна впервые пришла в дом Хакима-табиба за лекарством, между Хамзой и Зубейдой начзлэсь тайная переписка. Хамзз первым послэл ей стихотворение, в котором описал их встречу. Она ответила длинным письмом, в котором разбирала ходившие по городу в списках газели Хамзы, называя их достойными пера самого Навои, жзловалась на печальную участь женщины в Коканде.