Стефанию повалили на крепкий стол черного дерева, с обитой черным же бархатом столешницей. Двое невесть откуда взявшихся подмастерьев схватили ее за руки, еще один навалился на грудь, намертво придавив к столешнице, человек в маске исчез из глаз на мгновение, и когда он вернулся, Стефания заорала так, как никогда не орала, моментально поняв, что произойдет дальше.

Человек в маске держал в руках небольшую заостренную рогатину, раскаленные шипы которой багрово светились.

— Световид!!! — последний раз воззвала к богам Стефания, а потом стало не до того.

От невероятной боли она выгнулась дугой, задрыгала ногами, пытаясь вырваться, отпихнуть подмастерьев и отшвырнуть подальше ослепивший ее огонь в глазах. Она кричала, брыкалась, извивалась, каждым движением только причиняя себе дополнительную боль. Кто-то засмеялся. Стефания уже не могла воспринимать окружающую действительность. Она не понимала, что происходит, рассудок отказывался ей подчиняться. Она кричала, призывала богов, но эта чудовищная боль не проходила, ничего не менялось. И самое страшное было в том, что она никак не могла умереть. Или хотя бы потерять сознание.

Наконец ее отпустили. Боль стала чуть меньше, но от этого не менее мучительной.

Стефания упала на колени и зашарила вокруг себя руками, не вполне понимая, что делает. Она не видела ничего, кроме багровой тьмы.

Стефания хотела прикоснуться к лицу, но боль не позволила ей этого сделать.

— Уведите ее прочь! — с ужасом в голосе взвизгнул Дэгха. — В самый глубокий подвал ее засадите! Чтобы я тридцать лет ничего о ней не слышал!!!

Стефанию поставили на ноги и потащили прочь. Они уже не кричала. Она смеялась, зная, почему Дэгха был так напуган.

— Огонь! Отомсти за меня! — закричала Стефания, когда за ней захлопнулась дверь камеры.

Стефания замолчала на мгновение, пытаясь успокоиться илучше понять эти сны, но руки уже казались стянутыми тяжелыми кандалами. Цепи изmarrinollтянули и давили. Стефания ненавидела их, словно личных врагов. Они не позволяли двигаться, не позволяли жить.

Годы шли. Стефания не знала, сколько прошло времени и сколько осталось. Ей казалось, что время застыло, как желе, и не движется совсем. Еду ей приносил какой-то немой.Он просто открывал окошечко внизу двери, ставил щарелку и кувшин на пол и уходил. Стефания как-то раз пыталась с ним заговорить, но тот только промычал что-то ине оставил в этот раз еды.

Огнянка пыталась морить себя голодом. Она не ела и почти не пила два месяца, едва не рехнувшись от голода и жажды. И не умерла. Она разбивала тарелку и резала себе вены, но кровь моментально сворачивалась и забивала рану. Стефания уже знала, что как ей не дали потерять сознание, когда ее ослепили, так ей сейчас не дадут умереть. И это было страшнее всего.

Иногда ей казалось, что она уже умерла и находится где-то на полпути к Ирию, к дому Огня Световидовича. Но скрип открываемого окошечка и стук дна тарелки о камень пола лишали ее этой иллюзии.

Она не знала точно, сколько просидела тогда в той камере. Не знала и вряд ли хотела бы узнать. Из молодой женщины она превратилась в сморщенную и немощную старуху. И, самое главное, она была слепа. Волшебство оставило ее, никто не мог ей помочь. Она была одинока и мечтала только о смерти.

Ей даже не позволили сойти с ума. Однажды дверь отворилась. Стефания, отвыкшая от этого звука, встрепенулась, но тут же все поняла.

Ее поставили на колени и зачитали приговор, который она не могла воспринять полностью. Единственное, что она запомнила — это то, что она никогда не вернется. Никогда, даже лишившись Памяти.

Палачи и Император еще не знали, как ошибаются. Они не знали, с кем связываются…

Гюрза слушала, и опять ненависть к Лэгри захлестнула ее. Стефания, какая она бы ни была, всего лишь девочка. По любым меркам она едва повзрослела. И тут на нее сваливается такое.

Гюрза ненавидела Лэгри, но еще больше ненавидела себя, за то, что допустила все тогда происшедшее. Она не должна была позволять Стефании выходить на поле боя…

«Я за все заплачу, — подумала Гюрза зло. — Заплачу. Но кто заставит платить Лэгри?»

Огнянка умолкла. На ее глазах опять показались слезы, и она отвернулась.