Наконец около сорока коек готовы. Теперь остается построить запирающуюся хижину, где можно было бы хранить весла и рабочий инструмент. До крайности необходимо нам также складское помещение для хранения бананов и мешков с рисом и большой, снабженный полками чулан, чтобы рассортировать и уложить жестяные банки, пузырьки и бутылки из-под лекарств. До чего бы все это было просто сделать, если бы у нас были доски! До чего все сложно и утомительно, когда приходится вместо них пользоваться жердями, которые к тому же надо привозить издалека! И как трудно из такого материала строить помещения, защищенные от воров!

Иногда работа прекращается на весь день из-за того, что люди не хотят ехать в лес. Им хочется как следует отдохнуть от своей последней поездки. Или же идет дождь. Во время дождя африканских негров невозможно заставить работать. Дождливый день в их глазах — посланный богом подарок. В этом нежелании своем мокнуть они правы. Каждый туземец в большей или меньшей степени заражен малярией, и малейшая простуда может вызвать у него приступ лихорадки. Я и сам смотрю за тем, чтобы в дождливое время меньше загружать их работой.

После того как складские помещения готовы, принимаемся строить новый барак для больных, рассчитанный на тридцать коек. Число больных непрерывно растет. Каждый вечер приходится принимать шестьдесят-семьдесят человек, не считая сопровождающих их лиц. К тому же становится очевидным, что нам надо иметь отдельную палату для послеоперационных больных — на пятнадцать коек. Коль скоро в больнице нашей действует хирургия в том объеме, в каком это здесь необходимо, то нельзя больше мириться с тем, чтобы послеоперационные больные, которых мы до сих пор размещали среди прочих, лежали как попало.

В то время как я посвящаю большую часть своего времени этим работам, Моненцали, плотник, прибывший к нам вместе со своей страдающей сонной болезнью женой, занят постройкой домика из трех комнат. Этот стоящий на сваях домик с полом из досок и с крышей из обутов предназначается для нового доктора и для наших белых больных. На постройку его уходят все брусья и доски, какие мне только удается добыть. В ответ на мои настоятельные просьбы мне из многих мест присылают бывшие в употреблении брусья. Доски для меня время от времени и в небольших количествах изготовляют на лесопильне миссионерского пункта в Нгомо. Но дело заключается в том, чтобы доставить сюда эти материалы. Доски из Нгомо приходится везти свыше сорока километров вверх по течению. Часть подаренных мне брусьев находится в расстоянии более ста километров от нас. А передвижение по реке затруднено еще тем, что наступило уже половодье. Нередко работа над домиком для нового доктора и для белых больных простаивает из-за того, что не хватает брусьев и досок. Часто также она прерывается по той причине, что плотник остается возле своей жены, которая уже парализована. С трогательным терпением он ухаживает га нею.

Наш плотник-негр более или менее знает свою работу. Но он не может пользоваться метром, ибо не имеет представления о начертанных на нем цифрах. Стоит мне только сказать ему, что одну из дверей надо делать на десять сантиметров шире, чем все остальные, как он в смущении призывает меня и просит, чтобы я показал ему на метре, какой отрезок это примерно составляет. Из-за этого я вынужден то и дело приходить на строительство, показывать ему все размеры, а потом его проверять. Все вопросы, связанные с различной длиной и толщиной старых брусьев, которые мне удалось выпросить в деревнях, требуют также моего присутствия.

До тех пор пока новый домик еще не готов, молодой доктор живет в просторном доме у миссионера Хермана и его жены. Радушный прием там находят и белые больные в тех случаях, когда в моем доме для них не хватает места.

Приток больных-негров сейчас гораздо больше, чем во время моего первого пребывания в Африке. Но это совсем другие больные. К сожалению, я должен отметить, что больница моя сейчас совсем не то, чем она была раньше. Это — результат перемен в экономической жизни всего района Огове.

Во время моего первого пребывания здесь люди, прибегавшие к моей помощи, в подавляющем большинстве своем принадлежали к коренному населению страны. В настоящее время большая часть моих туземных больных — это люди, которые переселились из отдаленных районов я, объединившись в отряды по пятьдесят и по сто человек, работают у белых: валят на их участках лес и его сплавляют. Это безродные пролетарии в самом печальном и вместе с тем плохом смысле этого слова.

Перемещение населения из глубины страны в бассейн нижнего течения Огове порождает трудные экономические и социальные проблемы. Само по себе оно вполне естественно, и приостановить его вряд ли возможно. Численность местного населения здесь уменьшилась, и его далеко не хватает, чтобы обеспечить лесоторговцев рабочей силой, которая необходима для разработки лесных богатств. Следовательно, для того чтобы ремесла и торговля не хромали, должен быть приток людей из глубины края. В нашем районе, по моим соображениям, в настоящее время эти переселенцы-пролетарии составляют около одной пятой общей численности населения.

Однако в какой степени допустимо, чтобы во имя разработки лесных богатств бассейна Огове отдаленные районы приходили в запустение, а на нас тяжелым бременем ложились переселенцы? Вследствие начавшей свирепствовать с конца войны испанки и вызванного тою же войной голода, не говоря уже об опустошениях, причиняемых сонной болезнью, население отдаленных районов и без того уже вымирает. Продолжающиеся еще и сейчас уход большого числа работоспособных мужчин означает для этих районов не только дальнейшее уменьшение населения, но я нарастание голода. Кто же будет валить лес, корчевать пни и заводить новые плантации, если в деревнях остались только женщины, старики и дети? Вместе с тем для нашего края приток этих людей также приносит с собою голод. Занятые исключительно заготовкой леса, они не в состоянии заводить плантации и вынуждены кормиться продуктами, которых у нас и без того не хватает.