Сергей Григорьевич Григорьев, впоследствии взявший себе литературный псевдоним Чавайи, родился в марийской деревне Малый Корамас (ныне Моркйнского района Марййской АССР) в 1888 году. В том самом году, в котором Капдаратский писал свое исследование о вымирании черемис.

По его собственному признанию, Сергей Григорьевич Чавайн-начал помнить себя с трех лет, с осени 1891 года. Первое детское воспоминание — картина проводов в солдаты дяди Йывана, младшего брата отца.

Тысяча восемьсот девяносто первый год был годом страшного народного бедствия — голода, огромного по масштабам, охватившего все Поволжье и всколыхнувшего Россию.

Но в марийских деревнях голод был обычным явлением. В статистическом обзоре Казанской губернии за 1890-й, сравнительно благополучный, год, подведя итоги и распределив собранный урожай на количество едоков, чиновник, составлявший обзор, сделал красноречивое примечание: «Всего этого хватит на ползимы».

Родители и деды Чавайна были бедняки из бедняков. Бедность была хронической, безнадежной и привычной: жалкие урожаи, вечные недоимки, долги… Обе его бабки зачастую надевали суму и отправлялись по окрестным деревням побираться.

Нищенство не считалось зазорным, в таком положении мог оказаться да и оказывался в трудную пору жизни почти каждый. «От сумы да от тюрьмы не зарекайся».

Еще одно воспоминание детства: старшина, староста, урядник и стражник за неуплату податей уводят со двора корову. Мать плачет, отец молчит, понурившись…

Лет с семи-восьми Сергей Григорьевич, как это и велось в бедняцких семьях, начал помогать отцу — и в полевых работах, и в лесу — пилить дрова, гнать смолу. Обычная судьба бедняка.

Но при невероятной тяжести жизни, при отнимающей все силы физической работе, при угнетающей, раздавливающей человека бедности, при отсутствии самых элементарных условий для развития национальной культуры, при отсутствии даже собственной письменности — духовная жизнь народа все же существовала. А главное, в народе существовало сознание необходимости духовной жизни, и это служило залогом духовного и физического возрождения народа при изменении в лучшую сторону социальных условий.

Отец Чавайна был неграмотен, никогда не держал в руках книги, но сына отдал в церковноприходское училище, затем позволил посещать начальную двухклассную школу братства св. Гурия, и, когда мальчик в 1904 году успешно окончил ее и учителя порекомендовали ему продолжать учебу в Казанской учительской семинарии, отец согласился и на это.

В деревне не было обычая по доброй воле отпускать из дому работника. Соседи смеялись над отцом и зло упрекали его:

— Ну и дурак же ты, Григорий, отправил сына в школу. Думаешь, он будет кормить тебя, когда выучится?

Но отец только сказал сыну:

— Я тебе в учебе не препятствую, учись, если можешь, тут я тебе не советчик: человек я темный, как надо поступить, не знаю. Но одно знаю: темному человеку трудно живется. Мы плохо живем, может быть, ты увидишь светлые дни.

Факты личной биографии у каждого писателя в той или иной степени влияют на характер творчества. У Чавайна же это влияние явилось определяющим все — темы, мировоззрение, художественный строй. Личный опыт, личные впечатления, воспоминания отразились буквально в каждом его произведении. Но так как собственная судьба писателя была отнюдь не исключительной, а в главном повторяла судьбы многих тысяч его земляков, то его опыт, впечатления и воспоминания отразили жизнь народа. Личное начало в произведениях Чавайна как бы конкретизирует общее. В 1935 году, отвечая на приветствия по поводу его юбилея, С. Г. Чавайн сказал:

— Огонь творчества в моем сердце зажегся не для моей личной, славы, а ради моего народа, ради его, просвещения, чтобы он увидел участливую жизнь. Горе народа было моим горем, его радости моими радостями. Я никогда не думал обособить себя от народа, от его судьбы.

Историческая судьба марийского народа была неотделима от общероссийской и определялась развитием революционного освободительного движения.

С. Г. Чавайн поступил в Казанскую инородческую учительскую семинарию в 1904 году.

Открытая в 1872 году семинария, по мысли ее основателя Н. И. Ильминского, преследовала миссионерские цели, готовила учителей, способных в национальных начальных школах на национальных языках осуществлять «религиозное и патриотическое» воспитание и обучение и способствовать «обрусению инородцев и совершенному слиянию их с русскими и по вере и по языку».

Первые десятилетия существования семинария как будто бы оправдывала свое предназначение, но в начале 1900-х годов положение резко изменилось.

Сложившаяся в стране революционная ситуация, на которую особенно отзывчивы бывают наиболее угнетаемые классы, слои и группы общества (а малые народности России как раз испытывали двойное угнетение), и достаточная степень образованности, позволяющая сознательно участвовать в движении протеста, — все это явилось причиной того, что в 1905, году семинаристы оказались чрезвычайно податливы на революционную агитацию.

В семинарии организовался революционный кружок, читали революционную литературу, слушали агитаторов, сами распространяли листовки. С. Г. Чавайн вспоминает: