У него получалось очень похоже на Эшайкова, и ребята дружно расхохотались.

— Ты сидел что ли? — спросил Моркин.

— Не я. Улитка. У него от долгого стояния на коленях заболели коленки, и он сел на пол. Эшайков увидел издали — машет рукой, шипит, цыкает. Мы сначала не могли понять, кому он знаки делает, вертим головами, а он знай себе цыкает: громко-то сказать нельзя, служба идет. Потом вижу: Улитка привалился к стене и спит. Я показал на него coceду, тот — другому, гак все увидели и давай смеяться Рыжий черт смотрит со своего амвона и не знает, что ему делать. Эшайков разозлился, чуть не лопнул. Тут кто-то толкнул Улитку, тот проснулся, встал на колени как следует. Поп снова завел своим полудохлым голосом проповедь, а Эшайков схватил Улитку за руку и потащил из церкви. В дверях стукнул его два раза. А то еще одно интересное дело было…

Но тут Моркин перебил его:

— Погоди! Слышите?

— Ага, «Златоуст» гудит, пароход Дэ-Дэ Якимова, — сказал Колдун.

— Значит, полдень, надо идти, — отозвался Копейка. Он спрятал карты и молитвенник и первым стал спускаться вниз. За ним двинулись остальные.

Эшайков, вернувшись из церкви к себе на квартиру (он жил во дворе школы), вместе с директором и его семьей отправился в гости. Надзиратель тоже ушел куда-то со своей толстой супругой. Школьники остались предоставленные самим себе.

После обеда ребята играли в саду в панок, когда кто-то крикнул из окна спальни:

— Ребята, Улитка заболел!

— Поболеет — выздоровеет, — сказал один из играющих, и игра возобновилась.

«Надо пойти посмотреть, что с ним такое», — подумал Моркин и поднялся в спальню на второй этаж.

Он бесшумно открыл дверь, вошел в спальню и замер.

У постели больного, спиной к двери, сидел Колдун. Он держал в руках холщовый пояс, привезенный из деревни, и что-то шептал над ним, прижимая его локтем.

«Э-э, да ведь он ворожит!» — понял Моркин и, шагнув вперед, громко сказал:

— Валяй, валяй, шепчи!

Колдун вздрогнул, вскочил, мигом повернулся лицом к двери, пояс спрятал за спину. Вид у него был растерянный.

Улитка, оказывается, спал, проснулся только от шума. Он смотрел на своих товарищей с недоумением.

Колдун спрятал пояс в карман, подошел к Морки-ну, сказал просящим тоном:

— Ты ведь никому не скажешь, правда?

— Все равно все знают, что ты гадаешь, колдуешь, порчу напускаешь.

— Я сейчас не ворожил вовсе, так в шутку…

— Ха-ха-ха!

— Не говори никому, я тебе все свои бабки отдам.

— Сколько их у тебя?

— Шестнадцать, половина из них — крашеных.

— Пусть все шестнадцать будут покрашены, тогда не скажу.

— Моркин, это ты слишком…

— Как хочешь, я уговаривать не стану.

— Ну ладно, я тебе сейчас отдам, сколько есть, остальные — подожди до следующего воскресенья.

— Э-э, нет! Ты за неделю забудешь, давай сейчас.

— Где я возьму?

— Где хочешь бери, не то я сейчас же всем расскажу.

— Погоди, не кричи, найду, принесу…

Этот случай Моркину запомнился потому, что, продав полученные от Колдуна бабки, он на вырученные деньги первый раз в жизни побывал в театре. Из Москвы приехал «Славянский хор». И хотя Моркин сидел на галерке в самом последнем ряду, он был восхищен представлением.

Много воды утекло с тех пор. После школы Моркин закончил учительскую семинарию. влюбился в девушку, женился на ней и с молодой женой поехал учительствовать в деревню. Так с тех пор и живет в деревне. Были дети, но все умерли в младенчестве. Теперь уж и старость не за горами…

Моркину вспоминается, как через несколько дней по приезде сюда жена затосковала. Она искоса смотрела на мужа, когда он разговаривал с марийцами, не знающими русского языка, на родном языке. Жена часто запиралась в комнате, выходила оттуда с опухшими глазами. Потом три дня подряд писала в город письмо матери, напишет — и порвет, снова напишет — и снова порвет. На какое-то время она немного успокоилась, но с мужем почти не разговаривала. Все это выбивало Моркина из колеи, на душе было тяжело.

Он упрекал себя в том, что завез молодую жену в деревню. где для нее нет ничего привлекательного. «Лучше бы я в городе дворником остался», — иной раз думал он. видя исхудавшее и побледневшее лицо жены, и сам был готов разрыдаться, как малый ребенок. Увидев, что жена как будто стала поспокойнее, он было обрадовался, но его радость была преждевременной. Вскоре выяснилось, что жена воспылала к нему лютой ненавистью. И с тех пор их жизнь превратилась в цепь скандалов, ссор и взаимных оскорблений. От такой жизни Моркин быстро опустился и постарел.