Со двора раздался визг — передрались поросята. Это наверняка затеял драку длиннорылый поросенок, самый крупный из всех, да еще и грызун.

Степан вышел во двор. Действительно, большой поросенок распугал всех остальных.

Степан пересмотрел поросят — не покусал ли? Нет, все в порядке.

— Вот запру тебя, черта драчливого!

Взял метлу и, легонько обжигая поросячью спину, погнал его в малую запасную закутку. Схватился за дверь — скобы нет. Хорошая железная скоба была и накладка для замка — все выдернуто с мясом. Степан отшатнулся от двери, будто что-то твердое, тяжелое толкнуло в грудь.

— И скоба понадобилась! Все в свою нору тащили, как воры.

Он вогнал поросенка в закуток, старательно припер палкой дверь и вдруг представил себе Платона и Марину. Платон торопливо дергал плохо поддающуюся скобу, а Марина, наверно, стояла тут же и помогала ему.

— У-у… подлая!..

Степан опять начал вспоминать, что у него пропало, обошел весь двор, а потом злобно рванул к себе дверь в огород.

— Вот теперь деревяшкой запирай, а тут был болт железный, крепчущий… Нет, надо было все тащить… Кабы можно было, весь бы двор с места сгребли в охапку…

На задах корзунинский огород, вон крыша сеновала, вон краешек избы. А на сеновале, наверно, лежат сейчас в обнимку Марина с Платоном.

Дрожащими руками Степан мел двор и шептал:

— Воры, обманщики!

Приди сейчас Марина, плюнул бы ей в лицо.

Кольша вбежал в комнату, задыхаясь от испуга и удивления.

— Корзунины к тебе идут! Старик с большаками.

Степан мрачно сверкнул глазами.

— Чего еще им надо, проклятым?.. Да, впрочем, знаю, знаю, зачем идут.

Первым не спеша вошел Маркел, готовясь поклониться переднему углу. Но бывший дедовский киот недавно был переделан Баюковым в шкаф, где пестрели корешки книг, а в простенке между передними окнами, что на улицу, зорко смотрел под стеклом портрет Ленина, оклеенный полоской красной бумаги.

Маркел отвел глаза от портрета, дернул плечом и буркнул сыновьям:

— Вот в дом пришли, прости мя, господи… лба по-кстить не на что!..

Андреян и Семен шумно вздохнули, ожидая, что сделает отец. Маркел вдруг торжественно перекрестился в окно.

— Небушко-то… оно везде видно!

Сыновья пропыхтели широкими грудями и тоже покрестились — во всем они верно повторяли отца.

— Давно ль лики-то божьи снял, неправедна душа? — прохрипел Маркел, а сыновья уркнули по-медвежьи.

Степан, еле сдерживая злое нетерпение, ответил:

— Как приехал, так и снял. Коммунисты этих ликов не признают. А вообще это не твое дело. Зачем пожаловали?

Маркел жалобно вздохнул и сел, призакрыв темными веками колючий взгляд, отвечать медлил.

Степан хорошо знал зычный, гремучий голос старика, когда орет на снох — через огород слышно. Сейчас же видно по всему, что каждый вздох и каждое слово Маркелом уже заранее рассчитаны, а сыновья также загодя всему обучены.

— Ровно бы и не так гостей жалуют, — наконец, покряхтывая, вымолвил Маркел.

Степан сказал быстро:

— Мы с тобой сроду не гостились.

Андреян шумно выдохнул воздух.

— Кто с добром, тот и гость.

Семен, помладше, сказал басом пожиже:

— Мы с добром к тебе… по-суседски дело хотим обмозговать.

Все трое говорить не торопились, будто сначала хотели заворожить, подчинить Баюкова мрачной силе своих голосов и угрюмых взглядов. Все трое, густобородые; горбоносые, низколобые, напоминали Степану ястребов: эти хищники летают и поодиночке и крепко сцепившейся стаей.

«Вползли ко мне в дом, вражья сила, — с ненавистью и отвращением ко всему корзунинскому двору думал Степан. — Мозгуют вот сейчас, с какой стороны меня зацепить, а потом трепать, трепать, как птицу… ты, мол, один… а нас-де, ястребов, трое… Не-ет, вы меня голыми руками не возьмете, кулачье!»

И, будто забыв о непрошенных гостях, Степан с равнодушным видом свернул папироску. Он знал, что у Корзуниных курить запрещено, что Маркел, как и все из кержаков, табаку не выносит. Поэтому, поддразнивая, Степан закурил медленно, со смаком, пуская голубые колечки дыма.

— Если пришли по-соседски разговаривать, так и не тяните. Мне пустословить некогда, Маркел закашлялся от дыма, глаза его зажглись по-волчьи и сгасли. Он прокашлялся, смиренно разглаживая закрытую бородищей грудь, и словно выдавил из себя: