Шура, сорвавшись с места, остановилась как бы на лету под молодой легкой и сквозистой липой. Болезненной легкостью дышала и сама Шура; вскинутая к Семену ладонь ее как бы готовилась схватить летящее ей навстречу избавление.

— Семен Петрович!

Но Семен, бледный, пришибленный, молчал.

— Я… — после тяжкого вздоха заговорил он, смотря пустыми глазами на закатное радужное, точно свадьба, небо, — я против… товарища Шмалева отнюдь не возражал… Не возражал, — повторил он и надел машинально кепку.

— Вот и слава богу! — безмятежно сказал дедунька. — Люблю, когда дружба.

И, сделав знак роду своему, старичок неспешно пошел прочь во главе семейного шествия.

Устинья, играя боками, проплыла мимо Шуры.

— Ай голубка, голубка, не по тебе наш Семен нареченный! Не защитник он тебе… бедная ты моя, голубушка!

— Ну, извините, жалеть здесь некого, — сказал быстро Шмалев и, почти угодливо поклонившись Шуре, осторожно взял ее беспомощную руку. — Александра Трофимовна не из таких. Кого сама наречет, тот и атаман!

Все стали молча расходиться.

Кто-то дернул Никишева за рукав. Оглянувшись, он увидел насмешливо улыбающееся лицо Баратова.

— Ловок парень… а? — шепнул Баратов, кивая на Шмалева, который явно торопился увести Шуру подальше от всех. — Деревенский Ромео не так-то легко уступает свою Джульетту!.. Ка-ак все шло у вас деловито… но столкнулись страсти, и все смешалось!.. Посмотри же, ваша партия собеседников расходится далеко не победительно!

— Да, «беседушка», которую мы взяли в свои руки, могла завершиться несколько иначе, — задумчиво сказал Никишев.

— Вот и говорю… страсти помешали! — повторил Баратов.

— Страсти… Ромео и Джульетта… ей-ей, выдумки все это, Сергей. Не в страстях тут дело!.. Ты слышал, что Устинья пробурчала этому благолепному старичку… Недослышал? Жаль. А она констатировала фигурально следующее: «Коли шерсти не собрали, так хоть дегтем плеснули!» Вот они и плеснули дегтем в сторону Семена и Шуры… и кое-кого смутили. Но «деготь», с чем фигурально Устинья сравнила их общий «трюк», уверяю тебя, порожден не взрывом страстей, а другими причинами.

— Так раскрой их, Андрей Матвеич!

— Не все сразу, Сергей Сергеич, не все сразу.

— Ах, да… ты ведь все любишь взвесить, потом убедиться… и только после всего этого рука твоя наконец выведет первую строку… Ну, хорошо, не будем спорить на сей счет… Все-таки Шмалев Шуру увел… и она с ним, смотри, идет и слушает его… что?

— А по обочине, обрати внимание, за ним идет Семен Коврин.

Семен, мелькая из-за кустов темноволосой головой, шагал неслышно по траве, и каждое слово идущих впереди доносилось до него вполне ясно.

— Вы не серчайте на меня, Александра Трофимовна, — просительно говорил Шмалев.

— Да за что? — лениво спросила Шура.

— За прибаутку не серчайте… насчет того, что кого вы отличите, тот и атаман.

— Никого я не отличаю, — холодно сказала Шура и отвернулась от Шмалева.

Тот неловко пожал плечами и быстро свернул в переулок. Тогда Семен подошел к Шуре и посмотрел ей в лицо беспокойным и печальным взглядом.

— Ну? Что тебе? — вздрогнув от неожиданности, отрывисто бросила ему Шура. — Эх ты… герой флота… Грубую, скверную бабу осадить не сумел, она ж надо мной, да и над тобой тоже издевалась!..

Семен поднял на женщину тусклый, точно выпитый взгляд.

— Личную мою линию не могу вмешивать в общие дела! И чтобы этого не допустить, я на все пойду… Ежели личная линия покажется у всех на виду — позор… нельзя терпеть…

«Словно подмененный, даже почернел весь», — подумала Шура с невольной жалостью.

Некоторое время она молча шагала рядом с Семеном, остывая от возбуждения и досады.

— Странное дело! — заговорила она задумчиво и строго. — Если ты позора не допустил, так почему от этого радости нету? И опять же я не понимаю… Ты вот в мужья ко мне просился… Если бы я за тебя вышла, мы с тобой тайком бы жили, чтобы никто не знал, что мы друг дружке родные?

— Но ведь ты все не идешь за меня, Шура, — угрюмо возразил Семен. — Поддерживаешь меня в деле, а чтобы в загс вместе, наконец, поехать, — тут я тебя не докличусь!

— Все еще испытываю я тебя… — грустно вздохнула Шура. — Была ошибка у меня в жизни… тебе об этом я сказала, а все-таки еще испытываю тебя, какой ты есть: не станешь ли потом меня попрекать да мучить?

— Эх, Шура, Шура!., знаешь ведь, как ты люба мне… а вот оттого, что ты все еще пытаешь меня, и все знают, что ты не жена мне, а та, кого я к другому ревную… значит, я и завидовать могу, злобствовать и портить отношения с людьми в общем колхозном деле из-за личной моей линии? Нет, невозможно, это нельзя!.. Как большевик, я, Шура, от этого должен быть чист, как стеклышко.