Шрифт:
Днем же дядя Федя либо читает книгу, либо ходит по саду, покашливая, заложив руки за спину и глядя под ноги, а отец потихоньку говорит матери, что вот, мол, жаль его, хороший человек, а устроить свою жизнь не умеет, одинокий, с начальством нигде не уживается.
— Чересчур правду любит, — пожимает плечами мать. И, вздохнув, добавляет: — Все хорошо в меру…
И вот теперь Валерику вдруг хочется сказать дяде Феде какую-нибудь правду. Но он никак не может придумать ничего интересного и поэтому, посопев, говорит:
— А я только что змею видел.
— Да ну? — удивляется дядя Федя и, вздохнув, закрывает книгу, оставив между страницами длинный палец.
— Во какую! — показывает Валерик. — Гадюку.
Дядя Федя изумленно щелкает языком, а Валерик, сделав круглые глаза, добавляет:
— Она меня укусила.
— Ай-яй-яй… Как же это случилось?
Вдохновляясь, Валерик рассказывает, как она подползла, да как зашипит, да как высунет жало, да как укусит…
— Куда же она тебя? — интересуется дядя Федя.
— А во куда, — показывает Валерик царапину на ноге.
— Ну вот что, брат… — говорит дядя Федя. Взглянув на страницу, он откладывает книгу и, взяв Валерика под мышки, поднимает и усаживает его на свои острые колени. — Вот что я хочу, брат, сказать тебе. Ты парень, конечно, хороший, но фантазер. Оно в твоем возрасте не беда, но вообще, брат, мой тебе совет — не приучайся. А то, знаешь, и без тебя на свете этих самых… выдумщиков и брехунов всяких многовато. Даже, скажу тебе, слишком много. Понял?
— Понял, — покорно соглашается Валерик.
Пощекотав ему сзади шею колючим подбородком, дядя Федя ссаживает его с колен.
— А теперь давай, брат, действуй. А я с твоего позволения почитаю…
После обеда дядя Федя прогуливается по саду, покашливая и заложив руки за спину. Валерик долго следит за ним из-за смородинных кустов, раздумывая, а затем, подойдя, говорит:
— Дядь Федя, а вы знаете, чего про вас мама сказала?
— Чего? — рассеянно спрашивает дядя Федя.
— Она сказала, что вы чересчур правду любите и все хорошо в меру.
Дядя Федя останавливается и, поглядев на Валерика сверху вниз, говорит:
— Вот как? Гм, интересно…
— А еще знаете чего? — вдохновляется Валерик. — Еще она сказала, что вы в конце концов сожжете нашу дачу всю своими папиросами и что она прошлую ночь от вашего кашля даже совершенно глаз не сомкнула.
— Вот как? — бормочет дядя Федя. — Интересно, интересно…
Вынув руки из-за спины, он лезет в карман, достает папиросы и долго ищет спички, похлопывая себя по бокам. Закурив, нахмурившись и кашлянув, он говорит:
— Ты, брат, тоже, тово… Чужие слова передавать не приучайся. Нехорошо это, понял?
— Понял, — покорно соглашается и с этим Валерик.
— А впрочем, знаешь ли… — говорит дядя Федя. Повертев папиросу в пальцах и усмехнувшись, он поворачивается и уходит, не досказав.
Под вечер он уезжает. Спустившись сверху со своим поцарапанным чемоданом, он долго прощается, а отец с матерью все уговаривают его.
— Ну что ты, Федор, — басит отец. — Нехорошо, право…
— Право же, нехорошо, Федор Васильич, пожили бы еще недельку, — меленько вторит мать. — Вы нас ничуть, ничуть не стесняете…
Они провожают его до калитки и долго машут руками. А вернувшись, видят, что Валерик горько плачет, сидя на ступеньке веранды.
— Ты чего это? — наклоняется к нему мать.
— Ни-ни-ничего, — захлебывается слезами Валерик.
— То есть как это ничего? — наклоняется и отец. — Ушибся, что ли?
— Не-не-нет, — горестно мотает он головой.
— Может, натворил чего-нибудь? Скажи правду, не бойся.
Он молча всхлипывает.
— Просто мальчику скучно, правда? — нежно говорит мать. — И спатки пора, набегался за день.
Подняв Валерика, она уводит его. Через час, наклонясь, она заботливо поправляет на нем одеяло. Мальчик спит, сдвинув брови, и прерывисто вздыхает во сне.
1956
ТАКОЙ ДЕНЬ
Семьдесят пять километров пришлось ехать попутной машиной. Шофер, белобрысый парень в кепке, повернутой козырьком назад, предложил Наташе место в кабине, но она отказалась и всю дорогу простояла с Андреем в порожнем кузове. Сидеть было не на чем. На ухабах машину сильно встряхивало, и огромный запасный скат угрожающе прыгал, гулко стуча по пыльному днищу. Они стояли, крепко держась за крышу кабины и молча, щурясь от встречного ветра, смотрели вперед, на вьющуюся в безбрежной степи дорогу.