— Милосердие самаритянина, — квакнул в отчаянной тишине аукционист. — Сто флоринов… — Он помедлил еще чуток и гулко ударил: — Три!.

Старик втянул голову в плечи, двинулся к выходу. Оцепенелый зал взорвался:

— Какое свинство!

— Поглядите-ка на него!

— Да он сроду не видел ста флоринов…

— Еще улыбается, старая песочница…

— Дайте-ка ему по шее!

— Помогите ему убраться. Пните его разок…

Мелкий сентябрьский дождь сеял снаружи, не видный глазу. Камни мостовых, кровянистый кирпич домов, черно-сизая черепица крыш — все влажно блестело. Опавшие листья покачивались в свинцовой воде канала. Старик стоял, привалясь грудью к перилам.

— Весной все кажется нежно-зеленым, — бормотал он, вглядываясь в медленно плывущие листья. — Все кажется нежно-зеленым, и этого достаточно весной…

Он проводил взглядом лимонно-желтый зубчатый лист. Еще два кленовых проплыли вслед — коричнево-бурый и медный с прозеленью. Затем плыли буковые — алые и темные, будто сгустки спекшейся крови, и снова кленовые — крупные и помельче, цвета ржавчины и старого золота. И еще какой-то вовсе необычный — винно-красный, горящий. За этим старик пошел. Он шел долго и терпеливо, стараясь не упустить лист из виду, но в конце концов упустил. Лист ушел в черноту под мостом и сгинул.

— Ну и ладно, — пробормотал старик. — Бог с тобой, плыви…

Он поежился. День клонился к вечеру. А может, вечер был не так уж близок, просто тучи нависли ниже. Они тоже уплывали куда-то, чуть не цепляясь за флюгера церквей. Все уплывало, сочась холодной влагой.

Грубое сукно плаща набухло и отяжелело. Плечи и спина у старика стыли, он пошевелил на ходу лопатками. Уже виден был порт — гуща коричневых мачт в сером небе и мутно-зеленая полоса воды. Море вдали слабо дымилось. Пахло мокрыми рогожными кулями и рыбой. На кораблях зажигали фонари. Вывеска портового кабака скрипела под ветром.

Старик постоял у входа, вошел. Внутри было шумно. За ближним столом играли в кости. Портовая девка в расшнурованном лифе повизгивала, сидя на коленях у шкипера-англичанина. Нищий с опухшим лицом пиликал на скрипке.

Старик нашел место, сел.

— Глинтвейну, — сказал он кабатчику, — Погорячее.

Кабатчик принес. Старик выпил залпом полкружки, обжигаясь. Глинтвейн вкусно пахнул корицей, он вливался сразу в жилы, минуя желудок. Сперва горячее растеклось книзу, к ногам, а затем стало подниматься и кверху, и старик отхлебнул еще, чтобы скорее поднялось.

— Туловище мое согрелось, — сказал он себе погодя, — а голова все никак… Эй! — крикнул он. — Тащи еще кружку!

Краснорожий подошел и сказал:

— Деньги.

— Что? — переспросил старик.

— Деньги, — повторил кабатчик, как глухому. Он наклонился. — Деньги-то есть у тебя?

— Ах ты, скотина… — пробормотал старик. Откинув полу плаща, он достал плешивый бархатный кошелек. Расслабив завязку, просунул внутрь два пальца и выудил монету.

— Это все? — спросил краснорожий.

— Тебе мало?

— Хватило бы тебе… — усмехнулся кабатчик.

— Не хватит, добавим, — произнес третий голос. Старик вскинул глаза. Белозубый матрос в расстегнутой куртке, с курчавой смуглой грудью глядел на него, улыбаясь.

— Пей, отец, — сказал он, — денег хватит.

— Вот, — сказал старик, — видишь? На свете полно добрых людей. Полным-полно на свете добрых людей, готовых поднести ближнему стаканчик, это я давно заметил. Насчет хлеба или мяса не очень-то спешат, а стаканчик — пожалуйста. Стаканчик всегда найдется.

— Ты голоден? — спросил матрос.

— Нет, — ответил старик. — Я сыт.

— Ты, отец, не стесняйся, — сказал матрос. — Гляди…

Он достал из кармана и ссыпал на стол горсть монет.

— Ого! — улыбнулся старик.

Монеты были разные — флорины, рупии, драхмы, кроны, шиллинги… Были даже бронзовые китайские с прямоугольной дыркой. Поглядев на монеты, старик сказал:

— Ты, верно, вдоволь пошатался по свету, сынок.

— Пришлось, будь оно четырежды счастливо, — проговорил матрос. — Пошатался…

Он достал из кармана трубку, кисет. Краснорожий принес еще кружку глинтвейна и кувшин вина для матроса.

— Мяса принеси, — сказал тот.

— Какого? — кабатчик бегло взглянул на монеты. — Есть фазаны, индейка, телячий окорок…

— Павлина тащи… — сказал старик. — С хвостом, чтоб как живой.

Он показал, какой должен быть хвост — округлый, веером.

— Ты-то, видно, одних павлинов и жрал всю жизнь, — пробормотал краснорожий, не глядя на старика. — На одних павлинах с хвостами воспитался.