«Фу-у, наконец-то…» — вздыхает Сергей Петрович, идя вслед и отирая платком лоб. Но Джек продолжает свое. Нырнув в парадное, он останавливается у лифта и, подпустив Сергея Петровича, срывается и вихрем взлетает на второй этаж.

— Ничего, я пешочком, — любезно говорит Сергей Петрович лифтерше. Поднимаясь, он думает о том, что не стоило, пожалуй, живя так высоко, покупать собаку. Не зря-таки Дуся оттягивала. «Вот защитишь, Сереженька, кандидатскую, тогда уж…» А при чем тут кандидатская, спрашивается? Ну вот, защитил…

Остановясь, чтобы отдышаться, он шутливо грозит Джеку, глядящему сверху осклабясь и вывалив язык.

— Возраст, батенька, возраст… — бормочет он, отпирая ключом дверь.

— Ты куда это запропастился? — встречает его жена. Она сидит у зеркала при свете настольной лампы, втирая в лицо питательный крем. Делает она это какими-то особенными кругообразными движениями средних пальцев, держа остальные оттопыренными и сохраняя неподвижно-бесстрастное выражение. Сергею Петровичу почему-то не хочется глядеть на это.

— Чай будем пить? — спрашивает он, заглядывая за ширму, где спит Игорь.

— Там я на кухне приготовила, пей. У Лидочки ребята собрались.

Из столовой доносятся звуки радиограммофона. Подойдя к двери, Сергей Петрович приоткрывает ее и осторожно заглядывает. Стол сдвинут в сторону, ребята топчутся, сохраняя на лицах такое же неподвижно-бесстрастное выражение, какое он только что видел на лице у жены. Посмотрев и пожав плечами, он отправляется на кухню. Немного погодя туда заглядывает жена.

— Тут тебе из клуба пищевиков звонили, Сереженька, насчет лекции завтрашней просили напомнить…

Сергей Петрович молча пьет не слишком крепкий чай с сухариками, прислушиваясь, как расходятся, шумно прощаясь, ребята. Напившись, он идет в ванную, где подозрительно пахнет табаком.

«Курил небось, негодяй…» — думает он, зажигая газ под колонкой.

Пока он принимает душ, жена и Лида укладываются. Пройдя на цыпочках, укладывается и он и затем долго лежит, глядя в окно. Сон почему-то нейдет к нему. Он ворочается с боку на бок, считает в уме, представляет себе текущую воду, но заснуть никак не может. В голову лезет всякое: миловидная дама, находящая с закрытыми глазами кончик собственного носа; лысый, как колено, председатель ученого совета; Марья Феофилактовна, стригущая ножницами газеты; дурацкая песенка «Мишка, Мишка, где твоя улыбка», под которую танцевали ребята…

Ниже этажом дважды бьют стенные часы. Нащупав шлепанцы, он поднимается и, лавируя между мебелью, осторожно проходит к тумбочке, где, кажется, должно быть снотворное. Пошарив в темноте, он с шумом роняет какую-то безделушку.

— Что? — спрашивает сквозь сон Евдокия Антоновна.

— Ничего, Дуся, ты спи, — шепчет он, тихонько сгребая с пола осколки.

Так и не найдя таблеток, он берет ощупью с письменного стола лист бумаги, карандаш и, захватив пижаму, выходит на цыпочках.

На кухне, сдвинув посуду в сторону, он усаживается и начинает набрасывать конспект лекции на тему «Продление жизни», которую должен читать завтра в клубе пищевиков.

Джек, проснувшись и аппетитно зевнув, подходит и кладет ему на колени голову.

1958

Вчера под вечер случилось следующее: незнакомая женщина, придя к нам в дом, сообщила мне, что сын мой Митя около года встречался (она так и сказала: «встречался») с ее дочерью и что теперь дочь ее «ждет ребенка», а Митя вот уже второй месяц вовсе не бывает у них, «его как ветром сдуло».

Рассказывая это, она все время теребила мятый платочек, а под конец расплакалась, закрыв лицо руками в перчатках, а я стоял над ней со стаканом боржома и говорил какие-то пустопорожние слова, вроде «выпейте», «успокойтесь» и «слезами делу не поможешь».

Ничего более толкового я так и не выжал из себя. Кроша и обламывая карандаш, я записал ее адрес в настольном блокноте, бормоча при этом: «Все уладится» и «Надо выслушать обе стороны», а затем проводил ее к двери, беспокоясь, как бы работница наша, Анна Иванна, не догадалась, о чем был разговор. Жены моей, к счастью, не было дома.

Потом я долго сидел у стола, толкая взад и вперед движок логарифмической линейки, и — стоило лишь прикрыть глаза — снова видел трясущиеся плечи, съехавшую набок убогую смушковую шляпку, пряди крашенных перекисью волос с сединой у корней и незаштопанную дырочку в черной нитяной перчатке.

Митя пришел домой в десятом часу. У меня стучало сердце и не хватало дыхания, когда я слушал, как он топочет ногами в передней, сбивая остатки снега, и весело спрашивает у Анны Иванны: «Батя у себя?» («Батя» — это я. Иногда он еще называет меня «старик» или «корифей».) Затем он входит ко мне, держа в руках газету (там напечатана фотография новой автоматической линии, разработанной в моем бюро), и говорит: