— Садись, дружок, — вздохнула Надежда Михайловна.

Теперь, нанявшись униформистом, Дзюба неожиданно взмыл на вершины жизненного успеха, оставив всех нас далеко внизу. Он страшно заважничал, стал в открытую курить и небрежно раздавал нам подзатыльники. На речку он стал являться реже. Придя, он укладывался в стороне, закуривал и молча сплевывал в воду или же ковырялся в своем пупке и вырывал какие-то волосики на груди. Помолчав, он скупо отцеживал что-нибудь насчет цирка.

Мы слушали раскрыв рты. Мы подхалимски кормили его зелеными яблоками и принесенными из дому пирогами с вишней. Однако это лишь подчеркивало дистанцию между нами. Наглотавшись, Дзюба делался еще важнее. Он запросто пересыпал свои речи такими словами, как «шамбарьер», «шпрехшталмейстер», «лонжа», «батуд» и т. п. Он хвастал, что обязательно уедет с цирком и станет клоуном, жонглером или еще чем-нибудь таким. Короче, он был недосягаем…

Однажды, явившись и помытарив нас молчанием, он сообщил, что скоро в цирке откроется чемпионат.

Мы плохо понимали значение этого слова, в городе у нас не бывало чемпионатов. Дзюба же не торопился с подробностями. Он, видимо, и сам не все как следует знал, да не хотел признаваться.

— Французская борьба приедет, понятно? — туманно пояснил он, сплюнув в воду.

Возвращаясь с речки, мы с Женькой увидели, как живописец Решетило, сидя на табурете за витриной артели «Трудовая кисть», изображает на фанерном щите немыслимо широкоплечего человека со скрещенными на груди богатырскими руками и усатым лицом, похожим на портрет писателя Мопассана.

Решетило, откинувшись, щурился на свое творение, когда мы остановились у витрины. Увидев нас, он замахнулся волосатым кулаком. Мы отпрянули и подались домой, соображая, как добыть два рубля к предстоящему открытию чемпионата.

Дело стоило немалых усилий. Шесть бутылок из-под ситро, найденных Женькой на чердаке, принесли рубль двадцать копеек. Недостающая сумма была добыта ценой недельного послушания. И вот мы снова сидим в последнем ряду, а на арене кружатся под звуки вальса лошади, совсем не похожие на знакомых нам тощих извозчичьих кляч или волосатоногих угрюмых битюгов.

Легкие, тугие как мячики, все, как одна, вороные, с лоснящейся, будто намасленной шерстью, с коротко подстриженными хвостами и круто выгнутыми гривами-щетками, они кружатся, кивая торчащими серебряными метелками. Человек в коричневых твердых крагах, клетчатой рубахе и ковбойской высокой шляпе взмахивает звонко стреляющим бичом (это и есть шамбарьер, теперь и мы знаем!), и лошадки выстраиваются в шеренгу. Еще выстрел шамбарьера, и все они, подломив колени, кланяются, встряхивая метелками. Здорово, ничего не скажешь, но мысли наши поглощены предстоящим…

В антракте мы не отрываясь глядим, как униформисты, причесав арену граблями, расстилают толстый ковер, похожий на стеганое одеяло. Дзюба, одетый в расшитую золотыми галунами форму, выносит столик, накрывает его бахромчатой скатертью, ставит графин с водой и звонок. Затем он выносит три стула. Он, кажется, видел нас и поэтому очень важничает. Антракт тянется чертовски долго, но вот наконец скамьи заполняются, арена светлеет, Нехамкес занимает свое место, и человек во фраке (шпрехшталмейстер, мы знаем уже и это), выйдя, объявляет своим специальным голосом:

— Откр-рываем чэмпионат фр-ранцузской борьбы. Парад алле! Маэстро, пр-рашу!

Униформисты раздергивают плюшевый занавес, и на арену под звуки какого-то особо торжественного марша выходят люди, — представьте, почти такие, как на Решетилином плакате.

Тяжелоногие, грузные, немыслимо широкоплечие, они неторопливо идут по кругу вдоль барьера, глядя прямо перед собой. Они обуты в мягкие зашнурованные ботинки. Черные трико с узкими нагрудниками и перекрещивающимися на спине шлейками облегают их могучие торсы. Чугунные мышцы-шары перекатываются под их упругой молочно-розовой кожей.

Помаршировав, они останавливаются незамкнутым кругом. Шпрехшталмейстер, набрав побольше воздуха, начинает:

— Для участия в чэмпионате пр-рибыли и записались следующие борцы. Чэмпион мира Ганс Ульрих!

Звучит туш, и самый грузный, приземистый, с маленькими, заплывшими глазками и головой-грушей, поросшей рыжей шерстью, смешно переваливаясь, делает два шага вперед и кланяется.

— Знаменитый русский силач Иван Манжула! — возглашает «шпрех».

Из круга выходит длиннорукий, страшного вида дядька с перебитым носом и сизыми щеками. Он не кланяется, а просто так выходит, угрюмо глядя перед собой, и тотчас возвращается в круг.

— Любимец публики Ян Рубан!

Черноглазый богатырь, тряхнув волосами, кланяется, улыбаясь и прикладывая руку к сердцу.

— Чэмпион Европы Василий Загоруйко!

Этот выходит как-то совсем особенно — вприпрыжку, легко играя мускулами рук, ног и груди и кивая во все стороны бритой наголо головой.

Объявив всех борцов (их пока двенадцать человек), «шпрех» представляет публике арбитра — красивого смуглого мужчину с бархатными усиками, в воздушно-легкой кремовой косоворотке, подпоясанной витым кушаком с кистями. Зовут его Павле Петреску. За столик усаживаются судьи (один из них — завпосредрабисом Людвигов — важно садится в центре, поставив меж колен неразлучную трость) — и чемпионат наконец начинается…