Шрифт:
На следующий день все вошло в обычную колею. Машины одна за другой подъезжали за продуктами, и Смольников писал накладные, хмуро нанизывая аккуратные строчки. Губанков успел уже пробежаться по городу и принес в карманах ворох всякой дребедени: щипчики для сахара, флакон одеколона, вилку в виде рыбы, самобрейку, красный кожаный кошелечек, орден «железный крест» и фарфоровую копилку.
— Чисто жили, черти, — бубнил он вечером, разглядывая все это. — Ничего не скажешь. Квартиры — будь здоров, у кажного — ванная…
— Плевал я на эту чистоту, — неожиданно взорвался Гирин. Он покраснел, до темноты налившись кровью, и крикнул: — И н-на ихние разные ванные тоже!
— Ты что? — испуганно поднял брови Губанков.
— А в-вам… — тихо сказал Гирин, помолчав, — вам стыдно бы даже п-прикасаться…
Он вдруг прикрыл лицо ладонями и отвернулся. Узкие плечи его затряслись.
— Вот еще… — пробормотал Губанков, растерянно улыбаясь. Он сгреб все с койки в раскрытый вещмешок. — Подумаешь, — сказал он, туго затягивая шнурок, — ежели они все разбежались, ни одного гражданского не увидишь. Мало они нас грабили…
Он сунул мешок под койку и улегся, обиженно хмыкая. Смольников сидел, ссутулясь, крепко сжав сплетенные пальцы. Потом поднялся и, зачерпнув воды, подошел к Гирину.
— Слышь, Гирин, — сказал он, ткнув его кружкой в плечо. — Давай выпей.
Но Гирин не шевелился. Смольников постоял немного, поставил кружку на место и лег.
Наступила весна. Война уходила все дальше в глубь германской земли, и трижды уже автобатовские трехтонки перевозили склад вслед за войсками, и Смольников, как всегда, сидел поверх сундучков и матрацев, хмуро глядя на убегающие назад аспидно-серые, чистенькие немецкие села.
С каждым днем он становился все молчаливее. Младший сержант Гарбуз время от времени клал перед ним треугольничек, произнося «танцуй», и Смольников, хмурясь под внимательным взглядом Гирина, читал и перечитывал корявые печатные строчки:
«У нас потеплело. Тетка Дуся в колхозе телку получила, Зорькой звать. Николаевы в избу перебрались, а мы еще покудова в землянке. Евдокимовский Степка хвалился, что у его батьки орденов много, целых три. А у тебя сколько?..»
Спрятав треугольничек в карман, он подолгу сидел, выводя на бумажке слово «прошу» с красивым росчерком в заглавной букве.
Спал он в последнее время худо. Бывало уже светает, а он все еще лежит, слушая, как всхрапывает Губанков и как Гирин скрипит зубами и тихо стонет во сне.
Иногда ему снилась Настенька — такая, какой он навсегда запомнил ее: улыбающаяся сквозь горькие слезы. Он все еще не мог поверить, что не увидит ее. Непонятная, упрямая искра тлела в нем до того самого часа, когда миллионы трассирующих пуль взлетели в небо над фронтом — от Балтики до австрийских Альп. Это было восьмого мая вечером. В тот день Смольников допоздна сидел над отчетом, заполняя аккуратными цифрами большую типографскую форму. Закончил он работу во втором часу ночи и, заперев форму в несгораемый сундучок, вышел на улицу. Тихое темное небо висело над безлюдной деревушкой, и ни звука не доносилось оттуда, где еще вчера клокотало и днем и ночью. Он постоял, прислушиваясь, и осторожно, на цыпочках вернулся в дом. Губанков лежал на своей койке, похрапывая. А Гирин курил в темноте, выпростав из-под одеяла короткие тощие ноги.
— Это вы? — спросил он.
Смольников, не отвечая, лег на свою койку.
— Прямо не верится — неужели кончилось? — тихо сказал Гирин.
Смольников молчал. Гирин, вздохнув, притушил окурок и полез под одеяло. А Смольников лежал до рассвета, закинув под одеяло кулаки и глядя в темноту.
На следующий день начальник склада послал его в интендантский отдел с отчетом. Младший сержант Гарбуз, обычно исполнявший обязанности связного, напился по случаю победы, и начсклада, незлобиво посулив ему тридцать суток, вызвал Смольникова.
— Штаб армии знаешь где? — спросил он.
Смольников молча пожал плечами. Начсклада достал из планшетки карту и показал, ведя по ней толстым красным карандашом. Повторив объяснение трижды, он передал Смольникову прошитый ниткой и засургученный пакет.
До штаба Смольников добрался попутной машиной. Танкисты, молоденькие ребята в закопченных шлемах, сидевшие в кузове, налили ему из фляги в крышечку. Отказаться было нельзя, он выпил и поперхнулся.
— Что ж ты, дядя, слабосильный какой… — сказал курносый владелец фляги.
Все рассмеялись.
Смольников нахмурился и до места не проронил ни слова.
В штабе он сдал пакет, получил расписку. Потом посидел на обочине у штабного КПП.
Регулировщица, круглая, как колобок, в свежевыстиранных белых перчатках, то и дело взмахивала флажком, останавливая машины. Но ни одна не шла туда, куда нужно было ему. И он решил двинуть пешком, — уж если нагонит попутная, то и на ходу подберет.
Через полчаса он шагал по неширокой лесной дороге, придерживая винтовку, с непривычки колотившую по ноге. Было тихо и жарко. Деревья — дубки и осины — тянулись вдоль дороги двумя ровными стенами. Птицы щелкали и перекликались в гуще майской листвы.