Хотя последнюю неделю я прожила как в оцепенении, в мой рассудок постепенно проникал вопрос, который в конце концов я была уже не в состоянии игнорировать: почему, живя в этом городе, я никогда не слышала о его свадьбе? Люди это были известные. И отец Эллис… Этот проницательный детектив, охотник на мужчин, соблазнявших католических женщин… Как этот факт ускользнул от его внимания? Или не ускользнул? Возможно, он и знал, но не хотел поднимать шум, сознавая всю его бесполезность. В одном я была уверена: свадьба прошла настолько тихо, насколько это было возможно. Наверняка она состоялась в каком-то другом районе страны, конечно, не в Феллбурне, потому что я сразу же увидела бы сообщение в «Ревью». Полковник тоже постарался бы держать Мартина подальше от Феллбурна: несомненно, он знал, что у меня ребенок от его племянника. Когда Мартина перевели сюда, и он, и она были, понятно, потрясены. Всего лишь десять миль от моего дома. Она-то не учла, что ВВС — ведомство могучее. А Мартин?.. Он понял все в тот вечер, когда я рассказала ему о своем визите к полковнику. Я вспомнила его слова: «Я уже не переживаю так сильно, как вначале». Он признал, что ему, образно говоря, завязали глаза и мягко заманили в семейство Финдлея.

Я никогда не думала, что могу жалеть Мартина — ведь богов никогда не жалеют. Но Мартин больше не был богом. Теперь я видела его так же ясно, как себя. У нас обоих одна черта, связывающая нас, — слабость, которая обретала силу, только лишь когда речь шла об удовлетворении собственных желаний. Бедный Мартин… Я все еще была неспособна ненавидеть…

В тот день, когда я появилась на лестничной площадке, Констанция взяла меня за руку. Спускаясь со мной по крутым ступенькам, она сказала с эдакой старомодной заботой:

— Осторожнее, мамочка, осторожнее.

И пока отец суетился на кухне, заставив меня поставить ноги на печную решетку и откинуться на спинку кресла, она тоже суетилась. Но их доброта не могла согреть меня.

На следующий день я снова взялась за домашнее хозяйство, причем с таким усердием, что отец постоянно предупреждал:

— Ну-ну, девочка, полегче. А то опять доведешь себя…

Но теперь я была одержима одной лишь мыслью, ужасающей мыслью, заставлявшей меня ежедневно заглядывать в календарь, висевший сбоку камина под ножницами. Она преследовала меня ночью: «Если это случится, я утоплюсь, я не смогу пережить этого позора еще раз».

Из тех, кто окружал меня, только Сэм догадывался, что могло случиться, но это были лишь догадки. Возможно, полагал, что меня бросили — так оно и было. Совершенно определенно мне дали отставку, но перед этим могли дать и еще кое-что. Боже милостивый! Нет! Нет! Нет!

В конце третьей недели я стала ощущать некую незначительную тяжесть внизу живота и тошноту, но в конце концов меня часто подташнивало во время менструаций, причем в любое время, а не только по утрам, поэтому я ждала и, просыпаясь по утрам, немедленно спрашивала себя: «Не тошнит ли меня?» И вот однажды утром ответ на этот вопрос заставил меня повернуться на живот, вбивая кулаки в подушку. Потом я села и шепнула сама себе: «О ней позаботится Сэм». Отец мог не дожить до того времени, когда Констанция будет сама в состоянии позаботиться о себе, но Сэм поможет. Я встала, оделась, спустившись вниз, достала из ящика шифоньера листок бумаги, конверт и написала: «Дорогой Сэм, пожалуйста, позаботься о Констанции. Сделай это для меня. А я так больше просто не могу».

Вот и все. Я заклеила конверт, написала на нем «Сэму», вернулась наверх и поставила его у зеркала. Было восемь часов утра. Я подняла Констанцию, одела ее, накормила завтраком и, крепко взяв за руку, повела к миссис Паттерсон.

Она вставала рано и к девяти часам справлялась с большей частью домашних обязанностей. Увидев меня в столь ранний час, она не выказала ни малейшего удивления, хотя моя просьба присмотреть за Констанцией до десяти часов, когда вернется отец, немного застала ее врасплох.

— Тебе не лучше? — поинтересовалась она.

— Лучше, миссис Паттерсон, — ответила я. — Спасибо. Намного лучше.

— По твоему виду этого не скажешь, — заметила она. — Выпьешь чашку чая?

— Нет, спасибо, — сказала я и, прежде чем повернуться, добавила — Большое спасибо, миссис Паттерсон, за вашу доброту. Жаль, что мы за столько лет так и не узнали вас как следует.

Она ничего не ответила на это, но вышла на улицу.

— Послушай, Кристина, почему бы тебе не зайти?

— Мамочка, — начала хныкать Констанция, и я сказала ей:

— Будь умницей и оставайся с миссис Паттерсон, — потом быстро зашагала прочь. Но я не направилась сразу к холмам — миссис Паттерсон могла заподозрить неладное, если бы увидела, что я в такое время направляюсь к реке. Я спустилась к мосту и, шагая вдоль берега, очень скоро достигла того места, которое и было мне нужно: раньше там купались парни, а я когда-то чуть не утонула — так было глубоко, и именно туда пришел ко мне Мартин.

Ну что ж, если на том свете души встречаются, то скоро мы будем вместе, думала я, глядя на воду. Я заметила, что возле берега было довольно мелко, и сообразила, что «прогулка» в холодной воде до более глубокого участка может поколебать мою решимость. Поэтому я прошла еще какое-то расстояние до камней, переправилась по ним на противоположный берег и подошла к тому месту, где началась моя жизнь.

Поляна, где мы лежали с Мартином, была сплошь затянута грязью и имела совершенно непримечательный вид. У кромки воды я задержалась, прикидывая, сколько шагов мне надо будет сделать до края уступа скалы, потом двинулась вперед.

Ступни моих ног уже погрузились в воду, когда я увидела чью-то фигуру, напоминавшую катившийся по склону холма булыжник. И это так напоминало случившееся несколько лет назад в тот летний вечер, что волосы у меня встали дыбом. Потом я разглядела, что это Дон Даулинг. Он что-то громко кричал. Чтобы меня тащил из воды Дон Даулинг — этого бы я не вынесла. Придется ждать другого случая. Я шагнула назад и, наклонившись, подняла плывшую по воде большую щепку. Как раз в этот момент запыхавшийся от бега Дон закричал с противоположного берега: — Не двигайся с места!