Вот такая картина проступила, обрела четкие очертания — словно изображение на фотопленке, брошенной в ванночку с проявителем. Все документы в строгом порядке легли снова на свои места, дверцы закрылись, и погас узкий луч фонарика.

В день, оговоренный заранее, финский коммерсант любезно простился с Дональдом Дэем, поблагодарил за содействие, принял сувенир-кубок с орнаментом, рассказал на прощание пару весьма острых эпизодов из русской жизни и отбыл.

За тридцатыми — сороковые... Тривиальная истина — если иметь в виду лишь календарь. Но грозные сороковые годы не просто должны были наступить в положенный срок: они несли миру и горькие, и сладкие плоды, созревшие из семян, посеянных в тридцатые годы. Но вот беда — не всем людям и даже не всем государствам дано было познать вовремя цену и суть этих семян. Далеко не всем дано было предвидеть, какие всходы поднимутся из этих семян, столь разных. И далеко не все, кто предвидел, исполнены были решимости и желания выкорчевать, пресечь зло. Тридцатые годы — тяжелая пора, когда беспечность и неведение стали сродни злому умыслу.

Правду миру говорил Советский Союз. Дать отпор поджигателям войны, сплотиться перед лицом фашистской угрозы предлагал Советский Союз.

...15 марта 1939 года немцы вступили в Прагу. В молчаливой толпе, мимо которой громыхали танки с черными крестами, стоял Михаил Михайлович. Он знал: сегодня парад, завтра — аресты. И сколько пражан, следящих кто растерянно, а кто с ненавистью за наглыми пришельцами, завтра вздрогнет от окрика гестаповца, переступит порог концлагеря, взойдет на эшафот... Надо спасать.

Вот оно, еще одно лицо разведки. Совсем недавно, год назад, в Париже Михаил Михайлович сбил с толку немецких «туристов» с весьма откровенной военной выправкой, проявивших любопытство к контейнерам с оружием для республиканской Испании. В Цюрихе он выяснял адреса чужих резидентов. В Берлине устанавливал полезные связи. А теперь надо было делать все это и сверх того спасать.

...По набережной, совсем недавно шумной, а теперь обезлюдевшей, шел в мартовский полдень господин весьма респектабельной внешности. В легком по сезону пальто, с букетиком фиалок в руке. Весь облик его говорил о том, что все происходящее здесь, на набережной Влтавы, да и во всей Праге, его не касается.

Он явно не торопился. Скользнул взглядом по старой афише, пробежал заголовок только что вывешенного распоряжения коменданта, равнодушно глянул на эсэсовца, сопровождавшего расклейщика афиш.

Немец хмуро оглядел прохожего, столь независимо разгуливавшего по городу, в котором уже третий день наводился «новый порядок».

«Это не чех», — сообразил эсэсовец. «Иностранец... Ну, что же, погоди, доберемся...» Немца особенно рассердил букетик фиалок. «Свидание затеял», — подумал он.

Немец угадал. Навстречу господину в светлом пальто спешила молодая женщина в элегантном весеннем наряде. «Заморская птичка», — проворчал солдат.

А она пересчитала взглядом фиалки: «Три цветка — значит слежки нет. Свидание состоится».

Он почтительно снял шляпу, протянул ей букетик.

Немец бросил расклейщику афиш: «Делай, что приказано!» — и раздраженно пробормотал: «Доберемся и до заморских». И тут же насторожился: женщина достала что-то из сумочки, протянула своему спутнику, и они остановились у парапета. Тут уж вступали в силу инструкции — не упускать ничего подозрительного. И эсэсовец двинулся к парочке у парапета.

Он был в нескольких шагах, когда женщина оглянулась и сказала что-то на чужом языке. «Английский», — сообразил он. А женщина перешла на немецкий, только с акцентом:

— Не рассудит ли нас господин офицер?

Эсэсовец был всего лишь унтершарфюрером, но просиял и вопросительно посмотрел на женщину. Она показалась ему теперь симпатичной.

— Рассудите нас, пожалуйста. По-моему, снимок сделан с этого самого места, — и она протянула фотографию, Это была почтовая открытка, обыкновенная карточка с пейзажем, какие расходятся миллионами — и по прямому назначению, и в качестве туристских трофеев. Эсэсовец чуть растерянно посмотрел на реку, катящую свои воды перед ним, перевел взгляд на другой берег. Потом всмотрелся в открытку.

— Пожалуй, похоже.

— Вот! — победно обернулась женщина к своему спутнику. — У военных более острый взгляд, чем у вас, штатских.

«Еще бы!» — хотел подтвердить эсэсовец, но сдержался. Черт их знает, этих заморских туристов. Лучше, наверное, не связываться. Он козырнул — только даме! — и браво зашагал к уныло дожидавшемуся его расклейщику афиш. Оглянулся — она провожала унтершарфюрера взглядом и протягивала своему спутнику другую карточку.

Проверь тогда эсэсовец их документы, его догадки полностью подтвердились бы: у женщины был заокеанский паспорт, у мужчины — паспорт одного из западноевропейских государств, которые усердно заверяли Гитлера в своей безобидности, то бишь в нейтралитете. И если даже могли возникнуть в сознании унтершарфюрера какие-то подозрения, то, во всяком случае, он вряд ли предположил бы, что у парапета над Влтавой встретились... супруги.

Да, в тот мартовский полдень Михаил Михайлович шел на свидание со своей женой, Ольгой Антоновной. И он был очень рад, что именно фиалки, ее любимые цветы, были сигналом, означавшим: «Слежки нет». И она взглядом поблагодарила его за этот нежный «сигнал».

По легенде они значились совершенно незнакомыми людьми и в Прагу двигались различными маршрутами. Могли и не встретиться, разъехавшись по новым заданиям Центра.

Из телефонной будки он позвонил в пансионат, где поселилась Ольга Антоновна. Услыхав ее голос, сказал: