Он позволял миру просто быть, также не пытаясь что-либо изменить.

По другую сторону всей этой борьбы и сопротивления всё казалось проще.

Он начинал жаждать этой простоты.

Более того, это всё сильнее и сильнее начинало ощущаться как его истинная сущность.

А может, из того пространства он всего лишь более ясно видел свою истинную сущность.

Как минимум, Ревик осознал, что может видеть некую крупицу правды позади всех тех вещей и людей, которыми он был. Он видел общую нить, тянувшуюся между ними, некое глубинное ядро его света… эта штука оставалась там, что бы он ни делал, и кем бы он ни был для внешнего мира.

В этом ядре была правда, подлинность.

Более того, в этом ядре нечего было ненавидеть.

Нечего осуждать или пытаться исправить.

Оно просто было.

Оно существовало.

Оно также абсолютно и бесповоротно ощущалось как он.

По крайней мере, пока что этого было достаточно.

Пока что целью было установить связь с той частью себя. Ревик осознал, что чем больше он делал это, тем больше терял истинный интерес к своему прошлому… и даже к себе. Все те истории просто переставали казаться ему такими интересными. Они также переставали говорить ему многое о том, кем он был, в хорошем смысле или в плохом.

Здесь мир казался более крупным.

Слишком огромным, чтобы тратить его на незначительные сожаления.

Иногда казалось забавным, что ему потребовалось это (сидение в клаустрофобной пещере), чтобы мир для него открылся. Здесь он чувствовал себя странно свободным от всех оков, что он наложил на себя, на свою жизнь, на то, кем он способен быть, на будущее мира. Здесь всё это казалось всего лишь бредом.

Такое чувство, будто по-прежнему могло случиться что угодно.

Такое чувство, будто потеря надежды — это всего лишь ещё одна иллюзия… ещё одна ложь во тьме.

Когда Ревик наконец открыл глаза и поднял взгляд, он обнаружил, что Тулани стоит в дверном проёме и улыбается ему. На старом монахе, как всегда, были надеты сандалии и песочные одеяния, а его длинные тёмные волосы были сцеплены заколкой у основания его черепа.

Ревик поморгал, чтобы прояснить зрение, потёр шею сзади, затем перенёс вес тела на бёдра, чтобы размять ноги и ступни.

— Приношу свои извинения, брат, — сказал он, улыбаясь Тулани. — Долго ждал?

— Недолго, нет, — сказал другой, улыбаясь в ответ. — Нет нужды извиняться, друг мой.

— Тебе что-то было нужно? — вежливо поинтересовался Ревик.

Тулани кивнул, и его улыбка сделалась теплее.

— К тебе посетитель, брат.

Улыбка Ревика впервые дрогнула, но скорее от удивления.

— Посетитель?

— Да. Он только что прибыл, и ему чрезвычайно не терпится увидеть тебя.

Ревик несколько секунд просто смотрел на него, и его разум опустел.

Он до сих пор не испытывал тревоги, но непонимание затопило его aleimi, пока он пытался обдумать вероятности, а потом вытащить их из света монаха.

Мужчина засмеялся, блокируя его попытку.

— Нет, нет, — любовно пожурил он. — Ты должен пойти и посмотреть сам.

— Это Вэш? — с любопытством спросил Ревик.

Видящий прищёлкнул, улыбаясь.

— Ты такой подозрительный, брат! Это весьма забавно, учитывая, где ты находишься. Ты реально можешь вообразить, что враги вылезут из каменных стен, чтобы настичь тебя здесь? Вооружившись пистолетами, возможно… или просто очень большими палками?

Покачав головой, Ревик тоже прищёлкнул со слабым весельем.

Сложно было оставаться напряжённым в присутствии Тулани.

Иногда казалось, что пожилой монах только и делал, что улыбался.

Напряжённо поднявшись на ноги, Ревик улыбнулся ему, делая вежливый жест рукой.

— Ну? — сказал он. — Ты отведёшь меня к этому загадочному гостю? Или я должен сам искать его или её в этом лабиринте, брат?

Тулани рассмеялся, махая Ревику следовать за ним.

— Я тебя отведу, — сказал он, глянув через плечо и зашагав по узкому каменному проходу. — Мы же не хотим потерять тебя в этих пещерах, брат. Хотя я вполне уверен, что ты оказался бы не первым прислужником, потерявшимся здесь.

Ревик фыркнул, помедлив, чтобы кивнуть в знак приветствия двум другим монахам, мимо которых они проходили. Те в ответ улыбнулись ему и Тулани.

Ревик глянул на свои ноги, заметив, что он босой.

Но это не будет играть роли, даже если они покинут пещеры.

В Памире почти наступило лето.

Внутри этих стен легко было забыть об одежде и даже временах года.

Пусть пещеры оставались прохладными и в самые жаркие летние месяцы, и в заснеженные зимы, но они в любое время года не бывали слишком жаркими или слишком холодными. Ревик отмечал смену времён года только тогда, когда решал выходить, чтобы подышать свежим воздухом или дать себе нормальную физическую нагрузку, которой он никогда не получал внутри пещер. С благословения монахов он минимум раз в месяц несколько дней проводил в глуши. В эти периоды он тоже медитировал, взбирался на горы даже в разгар зимы, даже вопреки переменам климата, которые делали зимы более суровыми, вопреки лесным пожарам и засухам в других частях мира.