— Но там же…

— Я плохо выражаюсь? — повернулся я к князю.

— Простите.

— И сколько среди этой сотни, государственных?

— Семьдесят.

— И вы хотите ими всеми руководить?

— Именно так Сергей Алексеевич.

— Я соглашусь отдать лишь гражданские. Выпускающие катера и яхты.

— Но! — заикнулся вновь Демидов.

— Я последний раз вам говорю не перебивать меня, — рявкнул я.

— Извините, — потупился уральский промышленник.

— Я хочу всё.

— Все не получите. Военные верфи останутся под единоличным руководством империи. Вы можете просить что-нибудь другое.

— Или вы даёте мне верфи или я перейду на сторону ваших противников, — посмотрел он мне в глаза.

— Ха! Чемодан, вокзал и на хер отсюда, — пожал я плечами. — Пугают они меня.

— Государь, — заикнулась Оболенская.

— Вы ещё пожалейте! — вскочил на ноги Кириленко.

— Пошли вон, — отмахнулся я.

Бросив на меня злой взгляд, мужчина вскочил на ноги и быстрым шагом покинул кабинет.

— Зря вы так с ним. У него огромная армия и связи. Нас такой союзник вовсе не помешает.

— Да плевать. Военная промышленность не уйдёт в частные руки.

— А если у меня пороховой завод? — хмуро произнёс Демидов.

— Значит, он станет моим, — посмотрел я в его глаза. — А вы получите аналог или деньги. Сугубо по дружбе. Остальные просто лишатся их по щелчку пальцев.

— Вы хотите увеличить военное производство? — хмуро спросили меня аристократы.

— Я хочу быть уверенным, что при случае неожиданностей, я точно знал, кто виноват в качестве патронов или саботаже на производстве. Легче будет казнить предателей.

— Казнить предателей? — побледнела Оболенская.

— Не забивайте свою голову. Это — последствие проживание в Александрии, — улыбнулся я княгине.

Медичи, который был в курсе всего, что произошло на африканском континенте, лишь хмыкнул.

— Что ещё вы собираетесь изымать в пользу короны? — раздался очередной вопрос.

— Алкоголь. У вас в стране льют какую-то бармотуху, — произнёс Медичи. Но увидев лица, на которых застыл один вопрос, пожал плечами. — Что? Я же прав. До качества Италии далеко. А ваш народ спивается этой ерундой. Государство должно делать хорошие вещи.

— Вот вы этим и займётесь, — сухо ответил ему. — А что касается ещё каких-то направлений, сейчас мне трудно сказать. Мне надо увидеть, что и так находится под контролем короны, а что в ваших руках. Но что-то уйдёт под мой контроль это факт.

— То есть всё это мы будем решать после коронации и когда вы разберётесь с делами?

Подумав пару секунд, я дал положительный ответ.

— В принципе да. Вы правы. Если вы мне сможете дать свои советы и предложения, я буду вам благодарен.

Разговор продлился ещё около двух часов.

Они пытались вытащить из меня планы и обещания. Уступки и аристократы покинули расположение тайной канцелярии.

Проводив их до двери, я устало опёрся о стенку.

Эти разговоры меня вымотали. Пытаясь никого не обидеть и всем угодить, я устал больше чем от марш броска в полной экипировке в армии.

— А вы неплохо держались, — хлопнул меня по плечу Медичи.

— Мне хотелось послать их всех в дальние края, — устало произнёс в ответ.

— Пошлём, — фыркнул герцог. — Но позже.

Великолепие, величественность и богатство — всё это слова, которые мгновенно вызываются уму, когда речь заходит о коронации императора. Это событие — праздничный день для всей нации, день, который входит в историю и ведёт за собой множество торжественных обрядов. Таким образом, коронация императора — это большой праздник, который символизирует начало новой эры в правлении империи. Это временное отделение от реальности, когда на государственном уровне возможна лишь радость и счастье за нового императора. Это день, который надолго останется в истории.

Так, мне мне заявил главный церемониймейстер империи. Когда я злой и невыспавшийся стоял на улице под дождём в ожидание кареты.

Возле меня, подпрыгивая от нетерпения, находился парень непримечательной внешности лет пятнадцати.

Он будет бежать впереди моей кареты во главе шествия. Гонец, называемый «королевским газетчиком».

Окна кареты, где я буду находиться, будут закрыты, чтобы никто не мог увидеть нового правителя до начала церемонии.

И я искренне верил, что мне не придётся пожалеть об этой поездке.